В этот день жители окрестных деревень услышали глухой гром и увидели яркую даже для такого солнечного полудня вспышку. Однако, как и сорок шесть лет назад, это никого не удивило. Бои в этих местах еще продолжались.
Выйдя из камеры дальней связи, Кальвис сдал дежурному серебристую коробочку и буркнул положенную формулу: «Никаких происшествий». Пройдя по коридору Института Исследования Истории Искусств и поднявшись в гравилифте на 112-й этаж третьего уровня, он в дверях чуть не столкнулся с профессором Фарро.
— А, коллега, наконец-то! А я уже иду в диспетчерскую узнавать, не случилось ли чего…
— Все нормально, Фарро, если не считать того, что наш «Компиграф» годится только как подставка для цветов!
Фарро удивленно поднял брови.
— Да, да, мой дорогой! Все, над чем работала наша лаборатория последние три года, пошло прахом, — Кальвис взлохматил пятерней свою седую шевелюру. — Оказывается, наш прибор не проработал у Гайдна ни единого дня. Он все написал сам и только сам!
Фарро взял рассерженного коллегу под локоть и загадочно произнес:
— А у меня для вас сюрприз.
— Какой еще сюрприз? — недовольно спросил Кальвис.
Оба ученых шагнули на движущуюся ленту, проложенную вдоль всего коридора.
— Представьте себе, — начал Фарро, пощипывая бородку, — неделю назад я рылся в старинных рукописях, и вдруг меня осенила идея. Я тут же пошел к Архонту и получил внеочередную командировку в XIX век, да еще из директорского фонда!
— Воображаю, как вы упрашивали старика! — язвительно заметил Кальвис.
— Представьте, я только изложил ему свои догадки, и он настоял, чтобы я отправился немедленно, — Фарро слегка дотронулся до стены. — Сейчас вам все станет ясно!
Панели мягко расступились, пропуская обоих ученых.
В центре комнаты стоял «Компиграф».
Кальвис лишился дара речи. Он в недоумении смотрел то на аппарат, то на лукаво посмеивающегося Фарро.
— Позвольте… Но ведь он безнадежно сломан! Я даже бросил его в 1809 году, не пытаясь вернуть к нам…
Хозяин кабинета упивался произведенным эффектом.
— Совершенно верно! А вот двадцать пять лет спустя один молодой человек купил его в Вене на барахолке. Этот юноша оказался гениальным изобретателем. Без схем и чертежей, не имея представления об электронике, вслепую, он устранил неполадки, и «Компиграф» начал действовать почти так, как прежде!
— Почти?
— Да, кое-какие гармонические и мелодические связи восстановить не удалось, но он так переделал аппарат, что тот стал писать музыку в оригинальной, неожиданной манере, не скованной множеством строгих ограничений и правил теории музыки…
— Но тогда этого юношу можно смело поставить рядом с Ньютоном и Менделеевым! — воскликнул пораженный Кальвис.
Фарро молча подошел к «Компиграфу», открыл крышку и нажал несколько кнопок. Затем он с загадочной улыбкой обратился к Кальвису:
— А ну-ка, попробуйте!
Тот наиграл мелодию из «Прощальной симфонии» Гайдна, а затем впился глазами в нотный лист, появившийся из прорези.
— Ничего не понимаю! Позвольте, но это же…
Фарро встал и торжественно произнес:
— Дорогой Кальвис! Вы, конечно же, узнали почерк мастера. Этот отрывок мог бы принадлежать перу Вильгельма Зильберта, если бы его истинный автор не был перед вами: Он похлопал ладонью по деревянной крышке аппарата и продолжал: — Разве мы могли предположить, что наше детище так прославится под псевдонимом? Пойдемте, Кальвис! На факультете Древней Греции мне ради такого случая припасли амфору отличного фалернского…
— Кончилось чем, спрашиваешь? Вот чем кончилось…
Толя Афанасьев глубокомысленно поглядел на туго набитый бумажник из отливающей серебром ткани, мерцающей красным и желтым, любовно огладил его тугие бока и, видимо, уже хотел объяснить, чем же все кончилось, да передумал.
— Давай я лучше сначала, по порядку, — извиняясь взглядом, попросил он.
Мне осталось лишь согласно кивнуть, такой он, Толя, и в институте был — что ни рассказывает, обязательно от Адама начнет.
Афанасьев между тем сосредоточенно углубился в содержимое бумажника. Нет, не деньги там были — мотки разноцветных нитей, какие-то бумажки. Наконец с торжеством извлек небольшую, меньше ладони, ксерокопию текста из какого-то старого журнала, предусмотрительно запаянную в целлофан — чтобы зря не трепалась. Целлофан был весь исцарапан, а некоторые строчки прямо по нему подчеркнуты чем-то острым.
