Когда взорвался четвертый, а за ним пятый, в рядах атакующих наступила растерянность. Танки неуверенно зарыскали по полю словно в поисках невидимой опасности. Они подставляли борта, и этим воспользовались наши пушкари-противотанкисты.
Показалась немецкая пехота, и я подал команду на открытие отсечного огня. А передовые танки уже приближались к нам.
Взорвался еще один.
И в это время на НП появился Ильметьев.
– Где здесь Лоскутов? - орал он, и хотя ему никто нe показывал, подскочил к его окопу. - Ты что тут делаешь? Марш к пушке, там затвор заклинило!
– Я лучше артмастера пошлю, он все сделает, а я здесь…
– Ах, ты здесь! Трус! Расстреляю! - Ильметьев выхватил пистолет.
Лоскутов испуганно глянул на него и побежал к пушке. Через минуту она возобновила стрельбу.
Но было уже поздно. Танки ворвались на наши позиции.
Разрывом снаряда меня оглушило и отбросило на дно траншеи. Я успел увидеть, как Лоскутов прыгнул в свой окоп.
А через мгновение тяжелый танк заполз на него и стал утюжить… Раздался взрыв. Меня ударило в грудь, и я рртерял сознание. Последнее, что я запомнил, - это был Ильметьез, бросающий противотанковую гранату в грозную машину, налезающую с другой стороны.
Очнулся я в госпитале, на другом берегу Вислы. Там я узнал, что плацдарм удалось отсгиять.
Ранение оказалось тяжелым, и меня отправили еще дальше в тыл.
В часть я вернулся, когда снега уже покрыли плацдарм.
Наш полк перевели на другой участок - готовилось наступление, части сдвигались, уплотнялись, давали место новым. На плацдарме было тихо, мирно, по-домашнему поднимались дымки из многочисленных блиндажей и землянок в прифронтовом сосновом бору. Ничто не говорило о тяжелых боях, которые здесь были летом. И о том бое уже забыли, а его место разыскать не удалось. Прибыли новые люди, вместо Шарипова, погибшего в тот день, когда я был ранен, в батарее был новый артмастер, вместо Лоскутова в дивизионе - новый арттехник.
Мне рассказали, что Ильметьев, кстати, получивший орден за личное мужество, распускал слухи о том, что Лоскутов якобы не погиб и не пропал без вести, а перебежал к немцам.
Я пошел в штаб полка и подтвердил, что своими глазами видел гибель Лоскутова. Но похоронку отправлять было некуда - родственников у него не оказалось.
Много лет спустя, знакомясь с трофейными документами, я наткнулся на донесение полевой службы гестапо группы армий “Висла”. В нем говорилось, что во время контратаки на позиции русских по неизвестной причине взорвались шесть танков. По подозрению в саботаже арестовано несколько унтер-офицеров и техников. Ведется расследование.
Других документов по этому вопросу в деле не оказалось, и чем закончилось расследование, установить мне не удалось.
…Я ощущал отвратительный вкус бессонной ночи.
Бессонница! Отняла одну ночь, другую. И пошло…
Ельчанинов начал выспрашивать способы борьбы с нею.
Один посоветовал считать в такие часы слоников, другой - как бы ехать в поезде и скользить глазами по шпалам, третий - думать о качке на волнах, а четвертые - самые эрудированные- убеждали браться за книги и читать. Пробовал. Не помогало. И однажды молодой техник, помощник Ельчанинова, предложил ему пить снотворное, которым еще раньше одарил помощника его приятель, побывавший за границей.
– Пей на здоровье! Не ошибешься! - весело сказал техник, и озорные искринки промельнули в его глазах. - По одной перед сном. С первой же ночи бессонницу как рукой снимет, - и втиснул ему в ладонь прохладную бугорчатую пачечку коричневых ампулок, похожих на тупые пули. Каждая в прозрачном целлофановом гнездышке.
Ельчанинов послушался. Выпил. Сон не замедлил себя ждать. И какой сон! Тот самый, сладкий, крепкий, когда просыпаешься словно бы заново рожденный. Но что за странность?
Спящего Ельчанинова озаряли удивительные сновидения: возникали храмы. И только храмы!… Во сне он вглядывался в их древние очертания, в их уносящиеся вверх купола, окна, стены, в их ажурные круги, господствовавшие над входами. В чем дело? Почему именно храмами заполнился его сон? Никогда подобного не случалось. Что навеяло такие явственные видения?
