Я ведь не жадный… немного и просил у судьбы… Подлая баба!
…Что это? Что это? Опустилось небо, опрокинулось чашей и хлынуло дымящейся молочной струей… Горячее молоко…
Я машинально глотал его, еще не видя ничего вокруг себя.
Наконец различил над головой аккуратные швы крытой листьями кровли и провалился в темноту.
Очнулся я в звенящей тишине. Был так слаб, что не мог поднять голову. Лежал, собираясь с мыслями, пытаясь понять, где нахожусь. Мысли расползались как тараканы. Прилетела откуда-то песенка на незнакомом языке. Пела женщина. Голосок был слабенький, задыхающийся, бьющийся в непривычном ломаном ритме. Я слушал песенку и шарил глазами вокруг.
Я лежал в гамаке, набитом какой-то душной травой и застеленном плохо выделанными шкурами. Ребрами я чувствовал крупные ячеи гамака. Надо мной была лиственная кровля, по которой стучал редкий, но полновесный дождь. В полумраке хижины различил груду корзин, какие-то горшки, ручную каменную мельницу и подумал облегченно: «Индейцы подобрали…» А потом на меня снова хлынул бред, горячий и красный.
Открыв в бреду глаза, цепляясь за свет последними остатками сознания, я увидел, как склонилась надо мною женщина, как пролились с ее плеч волосы цвета корицы и прохладой своей удержали меня на краю забытья. Я спрашивал, больно сжимая ее тонкие запястья, не замечая, что ракушечный браслет впивается в тугую шелковистую кожу: «Кто ты, кто ты, кто ты?…» Она ответила что-то, щебетнула как птица. Не понимаю!
Она повторила эту же, судя по интонации, фразу на другом языке. Не понимаю! Наконец я узнал одно местное наречие.
Она говорила на нем плохо, я — еще хуже. Отчаявшись, она сказала: «Я позову Отца».
И я провалился в небытие, успев удивиться, почему блестит на ее руке ракушечный браслет. Ракушечный — так далеко от океана…
Я бредил. Спал. Бредил… Лихорадка истрепала меня вконец. Часто прохладная рука женщины осторожно поднимала мою голову, у рта появлялась чаша с коричневым тяжелым напитком. Я покорно глотал отвар, угадывая в нем горький вкус.
И пришел день, когда я понял, что лихорадка отпустила меня.
Кажется, поживем еще, Тихоня Тим? Выполз я на солнышко, постоял, унимая дрожь в коленях… А потом сел и блаженно закрыл глаза. А ведь и вправду выкарабкался. Судя по тому, как зверски хочется курить… И еще бы рюмку виски… Нет, лучше джину.:. Рот наполнился слюной, когда я представил себе смолистый можжевеловый вкус и острую прохладу лимона… немножко сахару и лед… Дьявол!
Я открыл глаза. Напротив меня сидели мои спасители — индейцы, человек пять. Я обежал взглядом темные улыбчивые лица. И споткнулся, увидев в центре поразительное лицо, на котором мерцали теплой тьмой большие добрые глаза… Они смотрели прямо в душу, взвешивая и оценивая. Мне стало жутко; захотелось взъерошиться. Я вдруг ощутил себя собакой, которая вынуждена отступить перед твердым взглядом, поджав хвост и припадая к земле, но все же ворча и огрызаясь.
Человек этот был стар и блистательно сед. И нечеловечески бесстрастным было его удлиненное, изрезанное обильными морщинами лицо. И уловил я некое облако глубокой почтительности, окружавшее этого человека… Кто-то из индейцев обратился к нему: «Отец…» Он оборвал фразу движением руки и продолжал рассматривать меня. Затем обратился ко мне на плохом английском: — Что нужно белому человеку?
Я растерялся.
— Мне… ничего не нужно. Я не к вам шел, как попал сюда — не знаю. Тде я?
— Тебя нашли мои люди. Ты болел. Совсем плохо.
— Мне и сейчас не лучше. Доктор тут есть где-нибудь?
— Доктор нет. Доктор не нужно. Говори, что нужно?
Я засмеялся. Вопросик! Что нужно! Так спрашивает, будто предложит сейчас на ладони все, что мне пожелается.
— Эх, отец, мне б сейчас рюмку джина и «Данхилл»…
— Что есть рюмку джина и «Данхилл»?
А серьезен-то как! Что ж мне, рассказывать ему, как выглядит джин и сигарета?
Старик укоризненно покачал головой и вразумительно, будто уговаривая ребенка, сказал:
— Какой? Не говори — думай, думай… Какой — горький, сладкий, мягкий, острый, большой… Какой… Думай…
Я утомительно закрыл глаза. Из пепельной тьмы вдруг выплыла плоская, красная с золотом, коробка «Данхилла» и четырехгранная бутылка, на этикетке которой красовался важный бифитер…
Потом я уловил какое-то новое ощущение: что-то изменилось, я будто почувствовал тяжесть в руках… Открыл глаза.
Я держал в руках привидевшуюся мне бутылку и пачку сигарет…
Я свинтил пробку, не успев даже осмыслить всю невозможность появления желанных предметов здесь, в сердце дикого леса… Когда я хватил добрый глоток джина и на мгновение задохнулся, индейцы сдержанно заулыбались, поглядывая на невозмутимого Отца с любовной гордостью.
А старик смотрел на меня спокойно, и в этом спокойствии мне почудилось неземное величие. Я ничего не спросил, не знал, как спросить.
Они ушли. А я долго сидел, прихлебывая джин, затягиваясь сигаретой, бездумно глядя на небо, в ненавистную сельву…
Я не запаниковал. Я просто не поверил. Сработало жесткое правило: не торопиться. Не торопись, Тихоня Тим. Выздоравливай. А там разберемся.
