Макферсон не то чтобы испугался, он просто как-то осел: появилась определенность, в которой решало действие. А это он умел и к тому же прекрасно понимал, что столкнулся с дилетантом. Так гроссмейстер видит новичка уже в момент расстановки фигур на шахматной доске и возит его носом по щебенке и размазывает по стене с особенным наслаждением.
Макферсон дважды ударил каблуками в пол, изображая восторг:
— Вот это по-американски, я понимаю. Что же, придется уступить силе. Пушка шесть и пять десятых миллиметра — это же корабельный калибр! Извините за шутку, юноша, я готов вернуть ваше сокровище. Только оно хранится не здесь. Я объясню…
На мгновение Ростислав дал себе поверить, что все кончится хорошо: он отвоюет у супостата тетради Линдберга, сумеет вернуться в Петербург и найти Ольгу… Добрые люди обычно за такие секунды платят дорого; поплатился и Холмов, проигравший американцу двадцать две секунды.
За его спиной щелкнула дверь, и тут же будто бревно обрушилось на голову двойника Линдберга. Пистолет выпал из его руки.
Агенты, примчавшиеся по условному сигналу Макферсона, нанесли удары одновременно и подхватили расслабленное тело Холмова под руки.
Машинная дрожь, от которой ездили по столику пустые грязные тарелки в каюте третьего класса и ныло в зубах, привела Холмова в сознание. Тотчас перед его глазами закачался увесистый кулак:
— Молчать… Раскроешь пасть — влеплю между глаз. По второму разу не проведешь, господин хороший. Чуть что — и к рыбам.
Холмов приоткрыл глаза. Он полулежал в углу, в помещении не больше кабины грузового лифта. Руки были связаны. Кулак ему показывал и грозил тот самый, примеченный еще на Невском, с треугольным носом. Другой агент — постарше, с лицом в грубых красных складках — молча курил и следил за Холмовым выкаченными водянистыми глазами.
— Где сейчас идет пароход? — пытаясь сориентироваться и пренебрегая угрозой, спросил Ростислав.
— У-у, — замахнулся агент.
— Брось, Никита, — лениво заметил старший, — лишь бы не шумел, а так пусть шлепает губами, это не беда.
Никита нехотя отошел и тоже сел.
— Уж больно прыток студентик, — сказал он с ненавистью, — опять, того и гляди, отчубучит невесть чего. Ух, я их в девятьсот пятом-то годе… Да и этого, Авдеич, я бы…
— Бодливой корове господь рогов не дает, — с насмешкой оборвал его Авдеич, — сходи лучше в буфет, принеси пару пива. Хорошее здесь, однако, держат пивко на «Мирликийском».
Он бросил окурок в медную плевательницу, сильно отхаркался и сплюнул туда же; У Холмова гудела голова, однако ярость, кипевшая в нем после неудачи, после его бездарного промаха с изворотливым Макферсоном, придавала ему силы. Надо было исправлять допущенную ошибку.
— Мужики, вы хоть знаете, что помогаете американцу выкрасть русский военный секрет? — спросил Ростислав.
Агенты переглянулись.
— Заткни глотку, — грубо сказал Никита, — мы служим с разрешения управы, против властей никогда не шли.
Холмов, сопоставил эту фразу с другой — с оброненным агентом упоминанием о событиях девятьсот пятого года. Выходило, Авдеич с Никитой шпики, подсунуты Макферсону царской охранкой. Иначе откуда полицейский опыт и ненависть к студентам-революционерам? Но отсюда следовало, также, что в охранке знали о каждом шаге американца. Знали и не препятствовали сманиванию талантливых изобретателей Сикорского и Линдберга. Не понимали? Были «заинтересованы»?
И еще один печальный вывод сделал Холмов-Линдберг: вряд ли удастся перетянуть агентов на свою сторону. Нужно было, однако, готовить почву для следующего хода.
— Значит, с разрешения служите, — медленно заговорил он, — понимаю: начальство предложило — как отказаться… Тем паче Авдеичу осталось до пенсии тянуть годика два у у Никиты тоже заботы, хотя и другие. Служить ему еще, конечно, как медному котелку, да зато дома небось трое птенчиков с раскрытыми ртами…
— Четверо у меня было — одного бог взял, — выпучил глаза Никита, — да студент все знает!
— А АМСТЕК платит здорово, — продолжал Холмов, — так или не так?
— По четыре золотых Витькиных червонца каждое первое число, солидно подтвердил Авдеич, — на целых четыре рублика больше, чем у подпоручика армейского-с. Вот так.
— Ну, так слушайте. Когда французы бежали из Москвы, Наполеон — Наполеон! — приказал взорвать колокольню Ивана Великого. А она выдержала. Тогда он велел знак православной веры снять. И хотя император предлагал награду, никто из французов не взялся за эту грязную работу. А вот один русский вызвался, запросил три рубля, полез наверх и спилил крест.
Никита почесал за ухом.
— Три рубля, видать, тогда большие были деньги. А сейчас — пара сапогов, — заметил он.
— Ничего ты не понял, друг любезный Никита. Стало быть, не с твоей физикой об этаких материях рассуждать, — сказал Авдеич, — господин студент христопродавцами нас хочет выставить, укоряет нашей службой, в глаза тычет.
— Мы по закону деньги получаем, — ощерился Никита, — тоже защитник веры выискался. Он ведь, Авдеич, на бунт нас подбивает. Агитатор! Да он, наверное, иудей?
