— А я умею, — скромно поведал я. — Это не очень трудно. Я думаю, я могу часто приходить. Каждый день.
— Это хорошо. Ну, пойдем играть?
И мы пошли играть. Проходя по коридору, я снова обратил внимание на странные царапины на стене, но спрашивать ничего не стал: вдруг это из разряда «нельзя»? И мы снова прыгали на батуте, а потом, когда мы сидели на его краешке, Суок спросила:
— А почему сегодня мы не целовались? Мне понравилось.
Я осторожно чмокнул ее в щеку.
— Я хочу вот сюда! — требовательно заявила она, подставляя губы. Я поцеловал ее — по-детски, не раскрывая рта… Нет, мне все это очень нравилось, но я чувствовал себя неуютно. Все-таки довольно маленькая она, теперь мне казалось, что и пятнадцати нет, да и совращать девчонку из сна не очень-то удобно. Вернее, из сна как раз таки удобно, но я ведь лишь «чуточку» во сне. А это совсем другое дело. Хотя я в нее, наверное, влюбился.
Сегодня Суок казалась мне не только младше, но и еще красивее, чем вчера. Я хотел было сказать ей об этом, как вдруг в коридоре, за узкой дверью, что-то загрохотало, словно приближающийся поезд.
— Тихо! — зашипела Суок и прижалась ко мне, закрыв лицо ладонями. Я обнял ее и стал гладить по худенькой спине, а шум за дверью нарастал, потом пронесся мимо и вроде бы затих в отдалении. На смену ему пришло странное шуршание, словно тысячи больших мотыльков бились в тесноте коридора. Что это? Те, кто царапает стены?
— Что это? — спросил я, приблизив губы к ее уху.
— Не спрашивай! — пискнула она и еще сильнее прижалась ко мне. Шуршание проскребло по двери, потопталось — как мне показалось — немного возле нее и исчезло там же, куда удалился «поезд». Мы сидели в полной тишине, и я подумал, как, должно быть, страшно здесь Суок. В этом золотистом одиночестве.
— Что ты вообще здесь делаешь? — спросил я, когда Суок отняла руки от лица. Она ничего не ответила, размазывая по щекам слезы. Поправив свой беретик, Суок спрыгнула вниз с батута и, повернувшись ко мне, сказала:
— Я здесь живу, Валера.
— Давно?
— Всегда.
— Слушай, сейчас я тебя буду спрашивать. Если ты можешь ответить — отвечай. Если нельзя — отвечай: «Нельзя!» Ясно?
Она кивнула. Я спрыгнул к ней и спросил:
— Что такое Золотистый Замок?
— Это… Золотистый Замок. — Кажется, вопрос она не поняла или не могла понять.
— Это здание? Дом?
— Это Замок. Я не знаю, что это такое. Так называется.
— Он большой?
— Я не знаю. Нет конца. Я ходила далеко, но потом вернулась. Страшно.
— Что находится снаружи?
— Разное. Я не была снаружи, только видела.
— Кто здесь живет?
— Я. Больше никто. Иногда, давно, еще другие, но потом — только я. И ты…
Я тщательно обдумал свой следующий вопрос и задал его без особенной надежды на ответ:
— А кто здесь есть еше? Не живет — просто есть?
Кажется, я начал подстраиваться под ее логику. Но даже
если вопрос сформулировал точно, то в ответ заработал:
— Нельзя! Нельзя, Валера…
Она умоляюще смотрела на меня.
— Ну, не бойся. — Я погладил ее плечу. — Пока я с тобой, тебя никто не обидит.
— Это неправда, — сказала она. — Это неправда. Я хочу, чтобы так, но это неправда.
— Хорошо. Я буду задавать вопросы дальше. Еда. Откуда появляется еда?
— Еда? Есть комната. Я прихожу туда, там еда. Ты хочешь кушать?
— Потом, Суок. Кто царапает стены? Кто шуршит?
Ее словно током ударило.
— Нельзя! Нельзя, Валера! Нельзя!!!
С ней вот-вот могла случиться истерика, и я понял, что это и в самом деле запретная тема. Тема, о которой Суок нельзя не только говорить, но и думать.
— Извини, я больше не буду спрашивать такое. Я не хочу тебя обидеть, я хочу помочь. Понимаешь?
Она часто-часто закивала, из глаз снова потекли крупные слезы.
— Тебе здесь плохо?
— Бывает плохо. Бывает хорошо. Сейчас — хорошо. С тобой. Плохо — больше. Но я здесь живу…
— Есть такое слово — Родина, — проворчал я.
— Что?
— Так, история одна. А что ты делаешь целыми днями?
— Я? Хожу. Играю. Смотрю. Кушаю. Сплю.
— Смотришь? На что?
— На цветы. Или с Башни, вокруг.
— А где Башня? — оживился я. — И вообще когда ты покажешь мне Замок?
— Могу сейчас. Сейчас можно. Пойдем, Валера!
Настроение у Суок менялось, как картинки в калейдоскопе. Она уже весело смеялась и тащила меня в коридор, словно там пять минут назад не скрежетало по стенам что-то невообразимое и не шуршали жуткие мотыльки. Я понял, что если там что-то и есть, то появляется это в определенных случаях, и Суок знает, когда это происходит. Вообще здесь явно существовали некие правила, которым и подчинялась нехитрая жизнь Суок. Потом нужно будет непременно выяснить, что за правила и кто их создал. Я вспомнил, как Суок запрещала мне идти вместе с ней по коридору, вспомнил историю с платьем… Ну и сон, черт возьми! Или не сон? Я не знал, что и думать…
Мы шли по коридору, и Суок трещала что-то о цветах, которые растут и цветут, и как она их любит, а я отметил про себя, что на стенах явно прибавилось царапин. В одном месте на полу валялась полукруглая прозрачная пластина, напоминавшая рыбью чешую, увеличенную до размеров чайного подноса. Суок замолчала на мгновение, осторожно перешагнула через чешую и затрещала дальше.
