Путтана видом своим выражала внимание и добродушную готовность к беседе. Поэтому я позволила себе встать со скамьи.
— Вынуждена ненадолго отлучиться, дамы.
— Туалетные комнаты наверху, — сообщила Олимпия. — Если начнешь плутать, спроси любую из свободных девиц, тебя проводят.
— Благодарю. — Поправив маску, я поднялась по мраморным ступеням, преодолевая довольно плотную толпу гостей.
Второй этаж планировкой походил на первый, с тем лишь различием, что здесь по центру был установлен фонтан, струи которого цветом на воду не походили. Некоторые гости наполняли под ними свои бокалы. Я подумала, что решение остроумное и что если мне когда-нибудь предстоит заниматься подготовкой торжества, я тоже могла бы установить в обеденной зале похожий фонтан. И даже не винный, а, например, шоколадный.
Альковы здесь тоже были заняты, и за некоторыми плотно задернутыми занавесями происходили уже отнюдь не беседы. Меня это не интересовало, впрочем, как и поиски туалетных.
Чувствуя себя невидимкой, я осмотрела зал.
Альков дожа был отделан золотисто-алым бархатом. На круглом столике стояла батарея оплетенных бутылей и такое громадное блюдо с фруктами, что походило скорее на таз. Его серенити был в неофициальном черном камзоле, расстегнутом на груди, кружево сорочки выплескивалось поверх шелка пенными волнами. При доже была свита, с десяток синьоров разной степени опьянения, несколько дам приличных, в строгих темных платьях и полумасках, путтана числом три, с обнаженными грудями и подведенными кармином сосками, и рыжеволосая дона, в которой я без труда узнала Ангелу. Горничная сидела прямая как мачта, сжимала на коленях руки и, кажется, стремилась ало-золотым роскошным платьем слиться с отделкой алькова.
— Выпьем, рыженькая? — нетрезвый шепот над ухом заставил меня вздрогнуть.
Я посмотрела на бокал у своего носа.
— В фонтане набрал, блондинчик?
Синьор расхохотался и зазвенел бубенчиками, густо нашитыми на его костюм.
— Не хочешь — не надо. — Он сдвинул маску и стал хлебать вино, заливая подбородок.
Какая гадость. Я перевела взгляд в сторону компании дожа. Чезаре беседовал с сидящим подле него синьором, Ангела скучала. Забавно, но ее платье в точности походило на то, что было сейчас на мне. Маска тоже изображала Аквадорату, но была более вычурной и украшена перьями. Именно в этой личине синьор первый и единственный Черпальщик посещал тайное общество «Корона и кристалл», ну или как оно там называлось. Я подумала, что, умудрись я обменяться с горничной масками, дож не заметил бы подмены.
— Рыженькая, — мокро и горячо шепнул позвякивающий синьор, — может, уединимся?
— Зачем? — Я отодвинулась.
Обменяться масками. Какая нелепая идея. Ангела скромна и молчалива, я вполне смогу ею притвориться. Мы с дожем вернемся во дворец, он, по привычке, запрется со мною в спальне, и тогда… что-нибудь произойдет. Я потребую обьснений или развода. Он извинится или станет гневаться. Но что-нибудь произойдет. Потому что стоять и смотреть на тишайшего Муэрто издали, страдать от неопределенности, от ревности, от бессилия я больше не могла.
— Познакомимся поближе…
— Что? — Я посмотрела на собеседника и расхохоталась. — Твоя рачительность обязательно войдет в легенды, синьор скареда. Ты пришел в веселый дом, пьешь, не заплатив за вино, и теперь хочешь получить заодно и бесплатную страсть?
— Ну и ладно, — решил он. — Попробовать все же стоило.
И жадина, звеня бубенчиками, направился к фонтану.
Ангела поднялась с места, поклонилась. Что она говорила Чезаре и что он ответил, слышно не было. Девушка еще раз поклонилась и, выйдя из-за стола, направилась в коридорчик, отделенный от залы занавесью из стеклянных муранских бусин.
Это был шанс. Я пошла следом. Путтана, встреченная мной за занавеской, сообщила, что да, дальше и налево будут туалетные комнаты. Алый подол как раз скрылся за поворотом.
Я поблагодарила путтана и ускорила шаг.
Ангела стояла перед зеркалом и плакала.
— Простите… — Она всхлипнула, уступая мне дорогу к уголку с фаянсовой вазой для неотложных нужд.
— За что? — сдернув с лица маску, требовательно спросила я. — За что я должна тебя простить?
Девушка рухнула на колени, ее плечи сотрясались от рыданий:
— Дона догаресса! Тишайшая! Серениссима!
Она не была виновата передо мной. Это все Чезаре. То есть Ангела так его не смела называть. Это его серенити приблизил ее к себе, возвысив над товарками. Она сама этого не желала. И теперь Ангела — пария, ненавидимая прочими горничными и доной Раффаэле.
— Тишайший тоскует без вас, серениссима, а мои волосы немного напоминают ваши.
— Не реви. — Я подняла ее, дернув под мышками. — Кто тот господин, что сидит сейчас подле его серенити? И, кстати, отдай мне свою маску.
Она подчинилась.
— Синьор Хуан Антонио Гомес Гонсалес.
— Однако сколько имен.
Я протерла от слез ее Аквадорату и примерила перед зеркалом. Сходство казалось полным. Горничная продолжала объяснять:
