— Если бы ты продолжала скрываться, — скопировала я назидательный тон сестры Аннунциаты, нашей директрисы, — тогда, пожалуй, нашей дружбе пришел бы конец. Но ты призналась. К тому же, милая Панеттоне, мне понятно, что сейчас ты попираешь дочернее смирение, приняв мою сторону. Это дорогого стоит.
— Я грешница.
— Ты хороший человек и хорошая подруга.
— Карла тоже так говорила, — вздохнула Маура.
— Она знала?
— Конечно. Не представляю, что вообще может укрыться от доны Маламоко.
— Эх, будь с нами наша Галка, мы провернули бы нынче такое представление! Кстати, что ты подготовила? Как предполагалось заставить моего рыжего оболтуса просить твоей руки?
— Ничего я не делала. Все, что от меня требовалось, — прибыть на остров в составе свиты его серенити. Думаю, батюшка уже расставил все силки и загонщики ожидают сигнала в засаде.
— Эх, будь с нами Карла… Знаешь, а ведь она предупреждала меня об Эдуардо почти с самого начала. Видимо, синьорина Маламоко составила о нем представление по твоим рассказам. Она ему не доверяла. Конечно, парень, бросивший в воду не умеющую плавать сестренку…
Маура схватила мое запястье:
— О чем ты?
— Карла сказала, что на острове Мурано с причала тебя столкнул именно Эдуардо. Тебя это удивляет? — Мою скользкую руку подруга не удержала, я опять подняла фонтан брызг. — Панеттоне, что случилось?
Синьорина да Риальто распахнула дверь в спальню, исчезла за ней. До меня донесся звук передвигаемой мебели, скрип. Не выдержав, я выбралась из ванны и пошлепала за Маурой, оставляя мокрые следы на плиточном полу и затем на паркете.
— Понимаешь ли, Филомена, — сказала Панеттоне, стоя на коленях перед открытым сундуком синьорины Маламоко, — о том, что в воду меня бросил именно Эдуардо, я никому не рассказывала, никогда, даже батюшке. Братец так страшился наказания, что буквально вымолил мое молчание. Поэтому мы придумали ватагу островных сорванцов, которых и обвинили в несчастье. Правду знали лишь мы с Эдуардо.
Я опустилась рядом с подругой, помогая ей вытаскивать из сундука глянцевые маски Ньяга, плащи, ножны, кинжалы, тубусы с какими-то бумагами, стопки писем.
— Ты хочешь сказать, — примерив кошачью маску, я ощутила едва заметный аромат сандала, так пахла Карла, — наша Таккола тоже там присутствовала?
— Именно! Только, вот незадача, никаких девчонок я что-то не припомню.
Под руку попался кожаный несессер, я раскрыла его.
— Кракен меня раздери!
Внутри лежал бритвенный прибор: помазок, складное лезвие, брусок мыльного камня и чашечка для взбивания пены.
— Святые небеса!
Маура растянула шнурок атласного мешочка и вытряхнула содержимое себе на ладонь. Колечко было крошечным, выросшей синьорине да Риальто оно могло налезть разве что на мизинец. Она туда его и надела.
— Твое?
— Разумеется. Матушка, с детства пытающаяся привить мне хороший вкус, считала, что сапфиры подходят к оттенку моих глаз.
Я посмотрела ей в лицо:
— Не подходят.
— Тогда подходили. Три сапфира, черная эмаль. Это мое кольцо, которое я отдала за спасение мальчишке-рыбаку на острове Мурано.
— Значит, Карла на самом деле, наверное, Карло. Помнишь, она говорила, что в их семье рождаются одни мальчишки. И что ее батюшка обрадовался…
— И решил сделать девочку себе сам.
Этого Карла не говорила, но я согласно кивнула.
— Ньяга. Эту маску носят мужчины, притворяющиеся женщинами.
— Высокие воротники. Конечно, лицо можно побрить, а кадык приходится прятать.
— Мы ничего не замечали.
— Потому что наивные дуры. Он видел нас голыми.
— А мы его нет.
— Ну и зачем ты это сейчас сказала?
Я пожала плечами:
— Потому что это правда. А ты с ним еще и спала. И обнималась постоянно.
— Это ты еще не знаешь, что иногда я целовала эти лживые губы, когда он… она…
— В смысле?
— Я думала, что мне нравятся женщины! Боже мой, я ведь воображала себя грешницей. — Маура принялась забрасывать вещи обратно в сундук. — Когда я поняла, что меня влечет к подруге, я так испугалась. А он, черноглазый лживый ублюдок, наверное, потешался надо мной. Зато мне теперь понятен запрет его серенити на посещение доной Маламоко твоей спальни.
— Он знал!
— Разумеется. Они ведь кузены. А знаешь, кто еще знал? Экселленсе. Чудовищный князь так многозначительно подчеркивал «и» в слове «рагацци», когда говорил о Маламоко. Понимаешь, он называл их в мужском роде!
— Наверное, — сказала я вдумчиво, — запах мужчины чем-то отличается от женского. Погоди. Ты влюблена в Карло Маламоко?
— Дошло наконец?
— И что же теперь делать?
— Я убью этого черноглазого ублюдка, когда он вернется.
— Он вернется?
— Конечно. В сундуке остались метрики на женское имя, я только что их просмотрела.
— А еще ему понадобится свидетельство об окончании школы. Ты не хочешь вернуть на место кольцо?
— Хочу, — пропыхтела Маура, — но не могу его снять.
Мы пошли в ванную, чтоб воспользоваться мылом. Ободок соскользнул с пухлого пальчика, и Панеттоне счастливо выдохнула. В этот момент до нас донесся звук шагов, девушка спрятала колечко на груди.
