— Актов будет пять. Но фактически получится один большой акт, перебитый длинными паузами. Никаких антрактов. Персонажи во время пауз будут сидеть на скамейках и молчать. А дни будут меняться посреди актов, проходом через кладбище группы работников с лопатами. Это будет своего рода антитеза парада масок комедии дель арте. Не маски — мрачные злые физиономии кладбищенской мафии.
Алексей кивнул.
— Ну, так вот. Диалоги персонажей как бы перетекают из одного дня в другой. Все эти люди словно не чувствуют времени. На кладбище время остановилось!
— Хорошо.
— Они немного сумасшедшие. Сочиняют покойникам жизнь. Девушка, у которой родители при жизни ругались, ненавидели друг друга, а теперь лежат рядом, придумывает им любовь, романтические приключения. Женщина, потерявшая ребёнка, приносит ему учебники за следующий класс, советует в какой институт поступать. Мужчина, который тяготился женой-инвалидом при жизни, теперь находит ей клинику, придумывает излечение и счастливую жизнь…
Они размышляют вслух, говорят с мертвецами, а потом монологи начинают постепенно перерастать в диалоги. Они замечают друг друга, знакомятся. И вдруг выясняется, что судьбы, как усопших, так и живых крепко переплетены.
Воодушевлённый гений метался по комнате и пересказывал ещё не написанную пьесу. Он строил гримасы, размахивал руками, нагонял жуть и заставлял смеяться. Да, гений умел плести кружева сюжета, а скелеты из шкафов так и валились. И, конечно, любовь. Всё явно шло к финальному поцелую, но…
— И вот! Он и она стоят лицом к лицу. Между их губами не больше дюйма, — гений рубанул рукой. — Занавес!
— Именно дюйма?
— Дюйма, — заверил гений.
— Знаете что? Я бы вырезал в занавесе огромную дыру, чтобы зритель мог увидеть этот вот поцелуй.
— Хм. В этом что-то есть. Капелька постмодернизма не повредит, думаю. Но знаете…
— Да?
— Это всё режиссура, а у меня — занавес!
Зазвонил телефон.
— Не могли бы вы взять трубку, — попросил Алексей.
Лопарёву он позвонил ночью.
— Что с площадкой Серёга?
— Малый театр тебе подойдёт? — буркнул тот. — Не такой большой, как Большой, но с историей.
— Что там сейчас, какое-нибудь казино?
— Не угадал. Там живёт министр образования.
— Что, прямо так и живёт в театре?
— Жил. Но теперь ему стало тесно. Похоже, ворованные школьные завтраки во все комнаты уже не помещаются.
— Ну да, он же Малый. И сколько просит министр?
— Двенадцать миллионов.
— Покупай.
— На фирму?
— Нет. Это не наш профиль. Зарегистрирую другую. Возьми в уставной капитал из моих личных средств.
— Твоих личных хватит только на вешалку. Вот с неё и начни. По завету Константина Сергеевича, так сказать.
— Можешь продать мои акции? Только так, исподволь.
— Сколько?
— Десять процентов.
— Исподволь? Десять процентов?
— Постарайся.
— Уйдём в красную зону.
— Мне почему-то кажется, что не уйдём.
— Только в том случае, если кто-то будет их активно скупать.
— Вот именно. И тогда ты продашь ещё десять.
— Хорошо. Но должен тебя предупредить Лёша, что ты играешь с огнём. Ты теряешь контрольный пакет. Пусть формально акции на рынке распылены, но у каждого из твоих компаньонов в руках окажется судьба фирмы. Не стоит вводить людей в искушение. Это Воронья Слободка, Лёша.
— Не дрейфь, Серый! Ты всегда доверял моей интуиции, поверь ещё раз.
Несколько дней он занимался рутиной. Встречался с местным коммерсами и заключал контракты на продакт плейсмент. Отказов не было. Шум в прессе подогревал интерес к проекту. Вадик работал, как на конвейере, вставляя в фильм образцы продукции и лейблы.
Наконец, гений закончил работу. Старый косматый медведь выбрался из берлоги и щурился от яркого света. В руках он держал пухлую распечатку.
На этот раз Алексей подготовился. Он изучил репертуар и заранее прочёл «Клетку» Марио Фратти. Предполагая проблемы, позвонил Чебурашке. А ещё — надел смокинг и повязал бабочку.
С тем же успехом он мог явиться в костюме пингвина. Никакой реакции публики. Однако зал был почти полон. Заряженная пресса создала нешуточный ажиотаж.
Анна играла великолепно. Она просто источала флюиды соблазна и порока. Под песенки Челентано её героиня соблазняла простака Крестьяно. Очень символично в свете предстоящих событий. И томики Чехова в качестве библии. Замечательно. Декорации добавили пьесе чуточку авангарда. Вместо клетки на сцене стоял большой шкаф — стенка. Там, за сдвижными стёклами и обитал сумасшедший Крестьяно, передвигаясь как буквализированный книжный червь из секции в секцию.
— Я теперь свободна, я могу уйти… — произнесла Кьяра в финале.
Предвкушая хороший вечер, Алексй направился к выходу. На лестнице его смокинг чуть не испортил какой-то шизик. Яйцо пролетело мимо и украсило соплёй барельеф бородатого заводчика.
— Прочь грязные руки от нашей Анечки! — выкрикнул театральный фанатик из-за сошедшихся плеч двух крепких парней в серых костюмах.
Блеснула фотовспышка. Какой-то шустрый репортёр или блогер попытался задать пару вопросов.
— Без комментариев.
Репортёра оттёрли всё те же нанятые Чебурашкой серые типы.
Они же сделали так, чтобы кафе оказалось пустым.
