Звать Себастьяна или погодить?
Эльвира постучала по стене — та вздрогнула сильнее. Эльвира услышала длинный, протяжный отзвук, раскатившийся по коридорам.
За тонким стеклом была пустота.
Тогда она ударила снова, в полную силу, превратив на миг руку в покрытую жёсткой чешуёй лапу.
Стекло с хрустким звоном осыпалось.
Из темноты на Эльвиру пахнуло страданием, горьким до такой степени, что она задохнулась.
Волна едкой боли разлилась вокруг — и вихрь бабочек поднялся в воздух за спиной Эльвиры. Все, что были живы, стремительно разлетались в разные стороны, удаляясь как можно дальше от пролома в стене.
Коридор опустел. Эльвира замерла на пороге. Ничего больше не происходило. Шелест крыльев стих. Блестели на полу осколки стекла.
Она шагнула в пролом: в темноту, тишину и горечь.
Комната была совсем небольшая. На полу — тёмно-синий ковёр с цветочным узором. Посередине комнаты — кровать. Маленькая, детская. Кроме этой кровати, больше ничего здесь не было.
Под тонким голубым одеялом с вышитыми на нём бабочками спал ребёнок.
Эльвира подошла ближе.
Девочка. Светлые волосы, густые ресницы. Плюшевый заяц на подушке.
Девочка открыла глаза и улыбнулась, глядя на Эльвиру.
У неё были очень острые, очень тонкие зубы. Каждый длиной не меньше мизинца.
— Место занято, — проговорило существо, улыбаясь всё шире.
— Конечно, — прошептала Эльвира. — Конечно.
Если не считать этой жуткой улыбки…
Она резко дёрнула за поводок.
Существо кинулось на неё, Эльвира отскочила. Существо упало на пол, перекатилось, легко вскочило на ноги. Засмеялось чистым и звонким детским смехом. Прыгнуло снова. Клацнули, смыкаясь, зубы-иглы. Эльвира ударила в ответ, выпустив когти, целя в незащищённую шею. Обе увернулись, и, невредимые, закружились по комнате, пытаясь дотянуться друг до друга.
Хлыст свистнул совсем рядом, едва не задев Эльвиру — Себастьян промахнулся, небывалое дело.
Тут же Эльвира поняла, что Себастьян просто не может выбрать верную цель из двух девочек, слишком похожих друг на друга, слишком…
Очень острые, очень тонкие зубы впились ей в руку, она закричала, забилась. Тварь не отпускала, невозможным образом продолжая при этом улыбаться.
Снова засвистел, разворачиваясь в воздухе, хлыст.
Светловолосая девочка всё ещё улыбалась, падая на кровать, перерезанная пополам.
Эльвира встала. Себастьян, тяжело дыша, отходил в угол комнаты, хлыст волокся за ним по полу, оставляя тёмную полосу. По голубому покрывалу с бабочками быстро расползалось багровое пятно.
— Пойдём отсюда, — сказала Эльвира, отворачиваясь. Она не чувствовала голода, ни малейшего. Только усталость и отвращение.
И подумала, что, кажется, раньше ни разу не видела на лице Себастьяна настоящего удивления.
— Теперь она вспомнит, — сказала Эльвира.
— Ненадолго, — ответил Себастьян. — Думаю, она быстро поставит новую стену.
В ушах Эльвиры прошелестели крылья мёртвых бабочек.
— Нет, — произнесла она.
— Нет? — переспросил Себастьян.
— Ты же видел, — сказала Эльвира. — Она умрёт, если оставить, как есть. Или запах горя почует новый пожиратель, и тогда она всё равно умрёт.
— Чего ты от меня хочешь? Я сделал, что мог.
— Ты — да, — согласилась Эльвира.
— Мне не нравится эта идея, — проговорил Себастьян после паузы.
Женщина на кушетке вздрогнула. Не открывая глаз, глубоко вздохнула и сказала:
— Эли…
— Да, — ответила Эльвира, наклонившись над кушеткой. — Да, мама.
23 декабря 1991 г.
Лето стояло жаркое, сухое. В небе парил орел — большой и жестокий.
— Орел злая птица, — сказала мне сестра. — Он убивает слабых, питается их кровью. Вот и шулма как орел: тоже убивает слабых. Убийство ей в удовольствие. Человек не должен быть таким. Ты понимаешь, Санджи?
— Понимаю, — сказал я. — Но мне всё равно.
К словам сестры я прислушивался крайне редко. Такой уж был у меня воз-Раст. Я подхватил мешок с кизяком, и мы с сестрой пошли обратно в хотон. Топлива на сегодня мы собрали достаточно.
А где-то далеко в степи табунщик Салакин проводил взглядом орла и вздохнул. Он был хорошим охотником, наверное, лучшим в хотоне, однако, и ему летом не везло на добычу. Салакин подумывал даже подстрелить орла. Мясо несъедобное, конечно, но хоть какое-то удовольствие от охоты.
Салакин поднес ладонь к глазам и стал смотреть на солнце, почти не щурясь. Внезапно вдалеке мелькнула тень. Салакин насторожился. Он быстрым, мягким шагом подобрался к добыче. Ею оказался журавль — но журавль необычный: легкий, воздушный, почти что призрачный, с черно-золотым оперением и венчиком пуха на голове, напоминающим корону.
Салакин хищно улыбнулся.
Он наложил стрелу на тетиву и вдруг остановился, задумавшись. Жалко было убивать столь красивого журавля. Да и боязно: мало ли что, вдруг это не журавль, а шулма, страшна я степная ведьма в обличье птицы. Но азарт оказался сильнее. Салакин спустил тетиву.
Журавль тонко вскрикнул, как ребенок, забил крыльями, пытаясь оторваться от земли. Стрела попала ему в основание шеи. Кровь испятнала блестящее оперение. Салакин выстрелил еще раз, и журавль упал.
«Жалко», — подумал Салакин.
