— Это кусочек для будущего ребенка, Шавдал, — тихо пояснил Салакин, и вдруг резко повысил голос. — Жена! Отдавай мясо Шавдал! Хватит с нас… хватит с нас и четверых бессмертных детей.
Элистина расплакалась. Потом все же открыла сундук и отдала матери сморщенный кусочек журавлиного мяса. И пробормотала проклятие.
Мать оглядела их расстроенным взглядом. Получив желаемое, она сразу как-то уменьшилась в росте.
— Извините, Салакин, Элистина, — грустно сказала она. — Но это ради моих детей.
Дома мы все обступили заветный кусочек. Даже Манджи проявил к нему интерес.
— Как бы его разделить? — задумалась мать.
— Нельзя делить, — сказала сестра. — Никак нельзя.
— Посмотрим.
Мать позвала Цедена. Приманенный запахом араки, старик вошел в нашу кибитку, сел на почетное место и обвел нас добродушным взглядом.
— Разве нельзя его разделить так, чтобы на трех человек хватило? — спросила мать с надеждой.
— Никак, — погрустнел Цеден. — В легендах упоминается только кусочек размером с человеческий глаз. Меньше — никак.
Мать изменилась в лице.
Цеден ушел, а она выстроила нас перед собой и стала думать.
— Мам, — начала сестра, но та сделала жест: помолчи. Сестра покорно смолкла.
— Цагана. Ты мой первенец, — наконец произнесла мать. — Ты первый ребенок, которого я родила и взрастила. Я совершила много ошибок по юности лет, но тебя я никогда не считала ошибкой. Ты для меня особенная. Ты — моя кровь и плоть.
Цагана опустила глаза.
— Санджи, — мать посмотрела на меня. — Ты — моя радость, моя опора. Ты для меня самый любимый ребенок. Никого я не буду любить так, как тебя. Ты — мое сердце.
Неудобно было слушать такое. Я тоже опустил глаза.
— Манджи, — мать взяла его на руки, и он засмеялся. — Ты моя надежда. Мое будущее, мое грядущее. Ты — моя душа.
Она вздохнула.
— Не могу я никого из вас выбрать.
«Как жаль, что кусочки такие мелкие, — думал я. — Матери не пришлось бы выбирать, будь мяса побольше».
Мне было ужасно жалко ее. И Салакина жалко, а больше всего мне было жалко Элистину.
И я принял решение.
Мне оно далось без труда — я был молод, глуп… Возраст, что тут и говорить.
— Не нужно мне мясо, — буркнул я.
— Но… — мать растерялась.
— Не нужно, и все тут.
— И мне не нужно! — сказала Цагана. — Пусть лучше Манджи…
— Не нужно! — в восторге закричал Манджи. — Не нужно, не нужно, не нужно!
Конечно, он просто повторял за нами. Но у матери слезы побежали по щекам.
— Я… — начала она, и не смогла дальше говорить.
А потом она ушла и вернулась уже без мяса и заметно помрачневшая.
— Я отдала его Элистине. А она не только не поблагодарила меня, да еще и гадостей наговорила, — буркнула мать обиженно. — Странные бывает люди.
Мы дружно рассмеялись.
Мать приготовила чай, мы поели лепешек и холодного мяса и легли спать. Через неплотно прилегающий полог в кибитку проникали насекомые, монотонно жужжа. Цагана быстро заснула, свернувшись калачиком. Манджи всё перебирал бараньи позвонки; затем, громко зевнув, заснул и он. Заснула и вся стень. Заснул и я.
…Проснулся я от того, что мать прижала меня к себе и крепко-крепко обняла.
— Мам?.. — сонно пробормотал я.
— Санджи, — столь же сонно произнесла она. — Не расстраивайся. Вы станете бессмертными. И ты, и Цагана, и Манджи тоже… Но не сейчас. Когда-нибудь. Я обернусь черно-золотым журавлем, ты подстрелишь меня, ощипаешь и в котел… Только у тебя хватит на это духу. Сестру накормишь, брата, — она зевнула. — Но не сейчас. Когда-нибудь потом…
— Но ты нам нужна, мам, — запротестовал я, все еще сонный.
— Нужна я вам… Кому нужна мать-шулма? — спросила себя мать, и усмехнулась. — Я вас очень люблю. Спи.
— Мам…
— Все, надоел. Спи. Спи.
— Когда-нибудь…
— Да спи же ты, несносный ребенок!
И я заснул, подчинившись ее голосу.
Выбора не было.
Никакого.
— Когда-нибудь… — прошептала она в темноте. — Когда-нибудь.
10 октября 1970 г.
Евстигнеев лежал на спине, глядя в стерильно-белый потолок крошечной каюты. Это было неправильно. Сейчас он должен был находиться на посту, одетый в форму Артели, подтянутый, улыбающийся и всем довольный.
До утреннего гимна оставалось пять минут.
Через пять минут все динамики укладчика дрогнут первыми обманчиво тихими нотами. До-ми-соль. Вкрадчивый шепот флейт — молчок. После секундной паузы вялую дремоту корабля вскроет дробь армейских барабанов. Тра-та-та-та-та! А потом и-раз, и-два, и-три, и-четыре — «Libertate! Vita sine libertate, nihil» — вступит откуда-то с самых небес чистое детское сопрано…
Liberta-a-a-a-a-te…
