— Я оценила ваше мастерство. Вы подписали мир, сохранив твердость, в то время, как Минерва размякла. И последнее слово было за вами, что вряд ли укрылось от шаванских ушей.
— Благодарю за высокую оценку.
— Если не возражаете, я передам капитулу этот эпизод. Святые матери ценят знание о талантах и характерах лордов.
— Буду только рад.
Но тут голос священницы стал суше:
— Вчера навестила собор. Мастера сознались, что работы над «Выбором Агаты» до сих пор не ведутся. При всем уважении к вам, я не готова это простить. В ходе битвы вы допустили гибель святыни, а теперь даже не думаете восстанавливать!
— Думаю денно и нощно, святая мать. Именно потому работы заморожены.
— Думайте быстрее, милорд. Через два дня я покину Первую Зиму.
Алисия ушла, Эрвин мрачно посмотрел ей вослед. Что за беда с этими дамами в диадемах? Корделия тоже была такою: не могла сказать доброе слово без пары упреков прицепом. Фреска, фреска, фреска… Как передать внешность величайшей женщины в истории?
Хм… А может, не стоит так напрягаться? По словам Натаниэль, Агата была физиком. Можно сказать просто: «Ученая дама», и пусть живописец рисует на свой вкус. Право, зачем столько пиетета перед обычным физиком? Вот Мия изучала финансы, значит, тоже ученая. И что теперь, писать с нее иконы?..
Светлая Агата возникла прямо перед ним. Во всем своем великолепии — куда там Минерве! Куда там Янмэй Милосердной, если уж на то пошло… Дала полюбоваться собою. Подняла к лицу идеальную ладонь: тонкие пальцы, мраморная кожа… Сжала в кулак и поднесла к носу Эрвина. Он улыбнулся:
— Примерно этого я и ожидал. Прости, Агата, подумал глупость. Буду стараться изо всех сил.
Когда вышел на улицу, его ждали охотники на призраков. А с ними вместе — посол Степи. Шрам доложил:
— Этому ишаку понравилось протирать колени. Хочет еще перед вами нагнуться.
— Не хочу, — возразил Неймир Оборотень. — Милорд, прошу вас как воин воина. В ваших землях погибла моя любимая женщина. Позвольте увидеть ее могилу.
— Могилу? — уточнил Эрвин.
Неймир изменился в лице.
— Милорд, я все понимаю. Мои соплеменники делали ремни из кожи ваших предков. Не удивлюсь, если тело любимой изрубили на части и отдали псам. Покажите хотя бы место, где она погибла.
— Как ее звали?
— Чара Спутница, либо — Чара Без Страха. Она была наставницей стрелков ханида вир канна.
Эрвин долго молчал. Он не давал себе труда запоминать имена дохлых гадов. Своей рукой он уложил десяток шаванов, а сестра перебила сотню, и ни один из тех мертвецов не стоил памяти. Но так уж вышло: имя Чары Без Страха он знал. Эта лучница вместе с Паулем пробила оборону лабиринта. Прорвалась через всю долину, добралась аж до грота Косули, и лишь там погибла от руки ассасина владычицы. В данном случае прозвище не лгало: Чара Без Страха.
— Мы не порезали трупы на ремни и не отдали собакам. Хоронить тоже не стали: ни один из моих людей не стал бы копать могилу. Безымянных мертвых шаванов мы просто сожгли. Пленные шаваны спели песни и развеяли золу.
Неймир вздохнул:
— Благодарю, милорд.
— Ваша любимая не была безымянной. Ее пепел сложили в сосуд и спрятали в подвале под арсеналом замка. Сосуд надписан. Если ее дух явится мстить, мы будем знать его имя.
Шаван так и замер. С трудом прошептал:
— Позвольте…
И вот они стояли в темной камере подземелья. Эрвин держал фонарь, Шрам вынул глиняный сосуд из узкой ячейки в стене. На глаза шавана навернулись слезы. Дрожащими руками он взял сосуд.
— Выйдите, прошу…
Эрвин качнул головой:
— Нет.
Неймир прижал сосуд к груди. Скорчился, сжался, обнимая глину, словно живого человека. Зашевелил губами — беззвучно, чтоб не услышали волки. И быстро, сбивчиво, пока не вышло время. Сколько отпущено на прощанье — минута, две?..
Эрвин сам чуть не всхлипнул. Да тьма ж тебя сожри!..
— Неймир, возьмите Чару с собой. Ее место в Степи.
Во дворе замка он долго стоял, пытаясь восстановить дыхание, и представлял глиняные вазы с надписями. Иона София Джессика. Аланис Аделия Абигайль. Минерва Джемма Алессандра. Неправильно, когда гибнут женщины. Особенно — когда смелые женщины, то бишь — лучшие изо всех. Но ведь именно такие и гибнут…
— Пожалел его, да? — раздался рядом знакомый голос.
— Тревога?
— Жалость украшает воина. Слезы мужчины — дороже алмазов.
— Тревога, тьма сожри!
— Жалко — у пчелки в попке.
Вопреки сентиментальному настрою, Эрвин улыбнулся.
— Знаешь, я скучал по тебе.
— Неужели? А мне думалось, подрабатывал лесорубом…
— Ты о чем?
— Бревнышко. Березовое. Ладное, пахучее.
— Прекрати!
— По нежной коре тек березовый сок. Он был для меня слаще хмеля и меда…
— Поди к черту, — фыркнул Эрвин и зашагал прочь.
Тревога кинулась следом:
— Стой! У меня еще не кончились остроты!
— Даллия Рейвен, исчезни.
— Осторожнее! Это же подлинное имя. Повторишь — придется исчезнуть.
— Вот и славно. Даллия Рейвен…
— Нет! — Призрак бросился к нему. — Извини, пожалуйста. Не хотела обидеть, думала — смешно. Ты ж сам говорил: бревнышко.
— Подслушивала?
Даллия показала кончик ногтя:
— Вот на столечко.
Эрвин обнял ее.
— Тьма тебя сожри, я очень скучал.
— Ты обнимаешь воздух. Кайры подумают: герцог свихнулся.
