— Действительно, что было бы, если бы Юрия Иванова назначили старостой класса?..
Он взял в руки сценарий и стал читать с интересом и, я бы сказал, с большим любопытством.
— Ты видишь, — обратился отец как бы к себе самому, — на него снимают сатиры, и он же снимается в главной роли. Играет самого себя. Непостижимо!..— С этими словами он вышел из комнаты.
А я встал на ноги и сказал:
— Всё будет по-моему лет через двадцать пять. Неужели нельзя немного потерпеть?
— Но я не проживу двадцать пять лет, — сказал отец из столовой, — если и дальше в доме всё будет происходить так, как происходит сейчас.
Это было уже сентиментально, а я не имел права реагировать на сентиментальность. В это время в прихожей раздался шум.
«Кто-то из дядей приехал», — подумал я и вышел на балкон, так как у меня по расписанию был отдых.
На соседнем балконе в шезлонге сидел Колесников и что-то быстро-быстро писал в толстой общей тетради. Я кашлянул, чтобы Колесников не подумал, что я подсматриваю, а не просто так смотрю вокруг. Колесников-Вертишейкин сразу же оторвался от своей писанины и расплылся в улыбке, я бы сказал, не совсем умной.
— Вот, — сказал он, — заканчиваю воспоминание о тебе.
С этими словами он достал из стоявшего на балконе шкафчика ещё одну общую тетрадь. Я ещё тогда сразу подумал: «Не много ли этот Колесников навспоминал об эпизоде аттракционов, который был маленьким штришком в моей жизни, а у него уже две общие тетради?!» Но ничего похожего не сказал. Мне было интересно, как это всё выглядело со стороны.
На первой странице рукой Колесникова было написано вот что:
«В то памятное историческое утро Юрий Иванов вышел на свой балкон, что находится рядом с моим балконом».
— Ну, как? — спросил меня Колесников, когда я прочитал всего лишь несколько строк его воспоминаний.
— Ничего, — сказал я, — чем хуже, тем лучше! Чем тяжелее, тем легче. Чем сложнее, тем проще!
— Это я понимаю, — сказал Колесников, который, как видно, уже привык к моим несколько странным выражениям мыслей. — Я спрашиваю: ну, как мои воспоминания? — переспросил он меня.
Я стал читать вслух:
— «Колесников, его воспоминания обо мне». — Чтобы он сам уловил, что к чему, сказал при этом: — Сейчас, сейчас, я тебя покормлю твоими мемуарами. — Перевернул страницу и начал читать дальше.
— Слушай, Иванов, — восхитился Колесников своей работой, — правда здорово?!
— Вот меня и смущает, что это слишком здорово для тебя. Не мог ты сам так написать. Тут есть какая-то антология какого-то таинственного случая, — усомнился я и добавил: — Нет, это, вообще-то, хорошо. Тут ты что-то ухватил во мне, особенно вот в этих словах:
«Он великолепно сложен, силуэт благороден и завершён. Лаконичность, строгость, присмотритесь к гиганту — и вас станет «мучить» двоякое впечатление: то несёт он тяжесть великую с громадным напряжением, то играючи — могучие мышцы «вспыхнули» в лёгком усилии. Вот эта смена состояний приносит ощущение борьбы — атлант сражается с тяжестью, невидимой для наших глаз…»
Но… — Я посмотрел на Колесникова рентгеноскопически.
— Но… — покраснел Колесников, не выдерживая моего взгляда, — но я это списал из одного журнала, — признался он.
