Она произнесла это тихо и со всей серьезностью. По моему телу пробежала дрожь. Я понял, что меня ожидает нечто более ужасное, чем то, что произошло на чердаке ее дома.
– Еще один шаг на пути к нашему совместному будущему, – сказал я. – Ты имеешь в виду нас двоих?
– Да.
Это все, что мне требовалось услышать. Будущее для нас двоих. Меня и Лины. Не троих. Даже если речь идет о проекте Нордхэгена.
– Я все еще здесь, – сказал я. – Назад дороги нет. Лина улыбнулась и положила голову мне на плечо. – Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидишь. Я не сомневался. Если она готова проделать весь путь со мной, мне все равно, что это за путь. Даже если бы она хотела, чтобы я вместе с ней принял участие в двойном ритуальном самоубийстве, я не смог бы ей отказать. Это вовсе не дешевая бравада, а лишь осознание того факта, что Лина стала единственным якорем в моей жизни.
Нордхэген ожидал нас у себя в библиотеке. Полки вдоль стен были заставлены книгами, но, судя по обилию пыли, пользовались ими редко. Не считая нескольких стульев вокруг кофейного столика, единственной мебелью в комнате были большой барный шкаф в углу, письменный стол в глубине и небольшой столик с шахматной доской, на котором стояла лампа и лежал блокнот с шахматными комбинациями. Присмотревшись, я увидел, что на фигурах тоже лежит слой пыли. Нордхэген, кажется, прочитал мои мысли и с улыбкой посмотрел на стол.
– Одна из ранних партий Фишера, – объяснил он. – Я нашел возможность форсированного выигрыша на десять ходов раньше, чем потребовалось для победы ему. И с тех пор я так и не прикасался к этим шахматам.
– Все равно что завершить карьеру непобежденным, – сказал я, рассматривая непонятные каракули в блокноте с комбинациями.
– Что-то вроде того, – с гордостью согласился Нордхэген.
Он налил нам напитки. Щедрость порций была сравнима с барами в «Фезерс». Наконец мы сели, и я с удивлением обратил внимание на внешний вид маленького доктора. В последние несколько недель ему пришлось не сладко. Он выглядел осунувшимся и уставшим. Морщины на его лице стали глубже, а на щеках проступили коричневатые пигментные пятна, делавшие его похожим на скукоженную грушу. Не знаю, было ли дело в таблетке, которую дала мне Лина, или во внешности Нордхэгена, но я впервые чувствовал себя в его присутствии максимально спокойно. Более того, я ощущал свое превосходство. Я видел, что смертная природа постепенно берет над ним власть, и побочным эффектом этого осознания было упрочение моих собственных позиций.
– Этот дом очень-очень старый, – сказал мне Нордхэген. – Со стороны он выглядит, как бывшая конюшня. В принципе, так оно и есть. Но его история уходит далеко в прошлое. В Викторианскую эпоху это здание и правда использовалось в качестве конюшни. Но где-то в восемнадцатом столетии его история теряется. О нем нет никаких сведений. Возможно, как американца это вас удивляет, но поверьте мне на слово, такая ситуация весьма необычна. Лондон – очень старый город, Том, и каждый его сантиметр измерен, изучен и зафиксирован в документах, и не один раз. Поэтому его историю можно отследить до тех времен, когда на его месте находились болота и различные племена сражались друг с другом за право здесь жить.
– Хм-м-м, – попытался я изобразить заинтересованность. Роджер предпочитал переходить к сути не сразу.
– Поэтому обычно историю любого дома в центре Лондона можно проследить на несколько столетий назад. Но про это место известно только последние двести лет. Я так и не смог выяснить, что здесь находилось ранее.
– Может, ничего, – предположил я. – Может, здесь был просто пустырь.
– Нет, – довольно улыбнулся Нордхэден. – Нет, здесь кое-что находилось, о чем вам, дорогой мальчик, скоро станет известно. Но что конкретно, увы, так и осталось загадкой. А я много времени потратил на изучение вопроса. – Он махнул рукой в сторону книг. – Один из моих проектов связан с историей этой части Лондона. И этот участок площадью менее двух квадратных километров – единственное слепое пятно в этом районе.
– Хм-м-м, – промычал я снова.
Нордхэген грустно улыбнулся, словно его огорчал тот факт, что он может улучшить партию Бобби Фишера, но не в состоянии узнать историю своей же собственности. Он удобно устроился в кресле, но я заметил, что его взгляд нервно блуждает по комнате, а пальцы сжимают подлокотник. Чем больше я наблюдал за ним, тем больше приходил к выводу, что он испытывал чувство тревоги и с трудом ее сдерживал.
– По моей теории, – продолжал он, – давным-давно здесь происходило что-то непристойное. Какая-нибудь извращенная сексуальная практика? Возможно, но вряд ли. В истории задокументированы подобные случаи. Убийство? Сомневаюсь. У убийств своя аура, а информация об убийствах, совершенных в этом районе в прошлом, вполне доступна. Что-то связанное с королевской семьей? Нет, это еще менее вероятно, потому что каждый темный секрет королевской семьи зафиксирован в различных источниках. Так что, по моей теории, все дело кое в чем другом. В чем-то оккультном, в каком-то пережитке Средневековья.
