— Дел прорва. С писателями молодыми беда. Пропадут без меня. Сопьются. Скурвятся. Но главное, мне нужно закончить роман. Главную мою книгу. Посвященную, как ты знаешь, некой Марии Игнатьевне Закревской. Да, кстати. Как там мой друг Герберт?
— Он шлет тебе привет. Он тебя очень любит.
— Спасибо! Я его тоже.
— Но он тоже стал задумчивым. Не все ему в мире нравится. Германия…
— Да, понимаю.
— Но тут завязался один интересный клубок. Таинственное такое сплетение. Герберт оживился, но, с другой стороны, впал в тяжкие сомнения.
— Да? И почему?
— Да он сам когда-то этот клубок завязал. А вот как развязать?
— Не больно понимаю, о чем ты.
— Не знаю, стоит ли морочить тебе голову?
— Стоит! — сказал Горький.
— Я сейчас сообразила. Ведь мы с тобой почти никогда не заводили речь о науке, о физике там, о загадках радио…
— Еще не хватало.
— А вот Герберт этим живет.
— Ну, Герберт. Ученый человек. У него миры воюют.
— Да, это в точку. Он такой.
— Бывают такие люди. Вот Ленин, скажем. С ума сходил от физики, в такие тонкости вникал. Со специалистами спорить кидался. И с какой яростью. Ты бы видела.
— Ленин! — Мура усмехнулась. — Фанатик. А вот для Герберта это вопрос жизни, его понимания мира. Короче, в одной своей книжке Герберт сочинил новое страшное оружие. Он назвал его атомным.
— Как ты сказала? И что за штука?
— Штука, которой можно взорвать и испепелить планету.
— Такое возможно?
— Андрей Белый тебе ни о чем подобном не рассказывал?
— Белый? Не припомню.
— Он еще в молодости этим переболел. Потом как будто забыл.
— Прелюбопытные вещи ты рассказываешь.
— Недавно к Герберту, в наш английский дом, заглядывал его молодой друг. Он из Германии. Герберт когда-то взял его под опеку. Вообще-то он физик, ученик Эйнштейна. Но Герберт для него как второй отец. Они вдвоем много философствовали. Такое придумывали! И этот парень вдруг сказал ему, что нашел путь к этому оружию. К тому самому, которое когда-то выдумал Уэллс и которое в его романе сожгло города Европы.
— Даже так? Страшновато.
— Именно. И объяснил, что это всерьез. Герберт побелел. Потом позеленел. Близко к сердцу принял.
— Я всегда знал, что Герберт волшебник. Но чтоб такое!
— Короче, как-то так выходит, что люди накануне краха. Не справиться им с собственным огнем.
— С ума сойти. Новый поворот темы Прометея. Не так ли?
— Так. Но, может, и хуже. Прометей сегодня? Герберт своеобразно на это смотрит. В сущности, он успокоился. Скептик и деист, он выдвинул более общую мысль: Бог решил закрыть человека как неудавшийся проект.
— Как ты говоришь? Смешно. И трагично. Помнится, я еще с Блоком это обсуждал. Как все сходится! Боже мой, ужели это и впрямь приближается?
— В том-то и дело. Паренек этот, его зовут Лео, предложил Герберту составить заговор. Такой, знаешь ли, заговор по спасению человечества.
— Однако!
— Открытый заговор хороших людей.
— Чудесная мысль. В такой заговор я и сам готов включиться.
— Ну, тебе сейчас разве до этого?
— Мне до всего есть дело. Мне бы встать поскорее. — Горький приподнялся, голос стал чуть горячее: — Я многое хочу повернуть по-другому. Они меня достали. Но я им покажу.
— Они? — тихо переспросила Мура. — Понимаю.
— Я говорю этому… Ну, ты знаешь… Говорю: мне для лечения срочно надо в Италию. Знаешь, что он мне ответил? Что у нас в Крыму не хуже. Я попал в золотую клетку, Мура. Это постыдно, это пошло. И мне в ней тесно. Задыхаюсь. Если бы ты знала, как задыхаюсь. Так что пора… Я наведу шороху… Я скажу всю правду об их бесчеловечной политике… О его политике… О бесконечной цепи смертей. Ведь они убивают лучших.
— Ты только сейчас это заметил?
— Нет, так или иначе, знал, догадывался об этом я давно. Но ныне это принимает уже совсем уродливые формы.
— Погоди, не он ли арестовал твоего лучшего «друга» Зиновьева? Возмездие свершилось. А ты все недоволен.
— А кого он не арестовал? Ты оглянись. Это страшно.
— Зиновьев некогда закрыл твою газету. А он теперь закрыл Зиновьева. Разве не так?
— Если бы только. Было дело, я к Ленину ходил просить за каждого профессора. Кое-кого удавалось спасти. А к этому не очень-то и пойдешь. А людей жалко. Так жалко…
— Понимаю.
— Послушай! — Горький перешел на шепот: — Страна в жутком положении. Это даже не тюрьма. Это — мертвецкая. Повторяю, убивают лучших. Кто останется? Негодяи и тупицы. На века останутся одни идиоты. Это что, судьба России? Смотреть на это я не в силах. Душа чернеет. Откуда это? Что это?
— Эх, Алексей, не ты ли в молодости приложил к этому руку? Над седой равниной моря ветер тучи подымает! Вся Россия трепетала.
— Это ужасно, что ты говоришь. Но ведь не этого я ждал. Очистительная буря! Не о власти я мечтал. Не о золотом клозете. — Горький без сил упал на подушку.
