— Ну что ж, наш сравнительно мягкий итальянский фашизм пал жертвой свирепого германского нацизма, — подвел итог на одной из общесемейных встреч Эдоардо Амальди. — Прощай, фашизм! Из этого теперь и надо исходить.
Никто не добавил ни слова. Только Джинестра, жена Эдоардо, горько вздохнула.
Ранним утром 10 ноября 1938 года в квартире Ферми раздался телефонный звонок. Лаура подняла трубку.
— Сегодня в шесть часов вечера, — сообщил женский голос, — с профессором Ферми будет говорить Стокгольм.
Лаура помчалась в спальню.
— Энрико, кончай дремать! Вечером с тобой будут говорить из Стокгольма.
Физик приподнялся на локте.
— Это, должно быть, Нобелевская премия, — сказал он.
Вечером было много звонков, Лаура или Энрико торопливо хватали трубку, но все это были знакомые или друзья. Долгожданный звонок случился почти на ночь: «Нобелевская премия присуждена профессору Энрико Ферми, проживающему в Риме, за идентификацию новых радиоактивных элементов, полученных нейтронной бомбардировкой, и за сделанное в связи с этой работой открытие ядерных реакций под действием медленных нейтронов».
В Италии был объявлен новый пакет расовых законов: евреи изгонялись из государственной службы, дети их должны были покинуть казенные школы, еврейским учителям, врачам и адвокатам разрешалось работать только среди соплеменников. Последним вышел приказ о том, что все евреи должны сдать паспорта, в которых будут проставлены специальные отметки. Лаура, с детства привыкшая подчиняться законам, свой паспорт сдала.
— Что ты сделала? — закричал, узнав об этом, Энрико. — Нам вскоре предстоит поездка в Швецию.
Лаура молча смотрела на мужа. Он не мог понять — с укором или с тоскою.
— Думаешь, я поеду без тебя? Думаешь, что я тебя здесь оставлю?
Он помчался к кому-то из своих высокопоставленных знакомых. Через два дня паспорт Лауре вернули. Отметки в нем не было. А еще через три дня они приобрели билеты на поезд до Стокгольма. Они ехали вместе с обоими детьми, Неллой и Джулио, а также с няней, молодой женщиной, которая к их семье очень привязалась. Они знали, что в Италию не вернутся. После церемонии в шведской столице путь их лежал в Нью-Йорк. В Колумбийском университете профессора Ферми ждали с нетерпением.
В поезде в первые часы супруги не могли одолеть волнения. Но когда итальянские пограничники на Бреннеровском перевале в Тироле, проверив паспорта, вернули их без замечаний, у Энрико и Лауры отлегло от души. Из окна купе открывался чарующий вид на поросшие лесом ущелья и снежные вершины вдали. Однако неприятная заминка случилась на германской границе. Немецкий офицер, с виду корректный, долго листал паспорт Лауры.
— Почему этот синьор не отдает мамин паспорт? — прошептала заметно повзрослевшая за последние месяцы Нелла. — Может быть, он хочет отправить нас обратно в Рим, к Муссолини?
Дочь не знала, что мать ее на грани обморока. Вернуться в Рим — это как в объятия к смерти.
— Господин офицер, — спросил Энрико по-немецки, — вам что-нибудь не ясно?
— Не вижу визы германского консульства, — отвечал пограничник.
Энрико забрал у него паспорт и перевернул страницу.
— Ах, вот она, — холодно улыбнулся немец. — Можете следовать дальше.
«Кажется, жизнь возвращается», — подумала Лаура.
— Итак, для космических путешественников время течет медленнее, — сказала Маргарита. — Ведь так?
— Так, — меланхолично согласился Эйнштейн.
— Чем быстрее они летят, тем размеренней стучат их часы?
— Примерно так, — улыбнулся ученый.
— Они могут летать пять лет, а на Земле пройдет пятьдесят?
— Может пройти и больше.
— И когда они вернутся, их никто не узнает? И даже не вспомнит?
— Ну, это уже писатели и фантазеры, начитавшись популярных журналов, ухватились за эти штуки. С той поры, как мы с Ланжевеном показали это строго математически. Нынче все горазды мастерить эти петли. Впрочем, я не против. Как и мой друг Поль.
— Но до вас с Полем этого никто не понимал? Так ведь?
— Ну, допустим, — согласился Эйнштейн.
— Тогда я тебе кое-что напомню.
— Что именно?
— Ничего особенного. Стихотворение русского поэта Блока. Тебе знакомо это имя?
— Не уверен, — пробормотал Эйнштейн. — Или где-то слышал?
— Тебе будет интересно. В России он очень знаменит.
— Он из старых поэтов?
— Да нет, он был твой ровесник. Кажется, вы одногодки.
— Ты говоришь так, словно он умер.
— О да. Он ушел молодым. Вскоре после революции. В Петрограде был такой голод.
— Представляю.
— Было душно, было тяжко… А тут нежный лирический поэт. Красив, как Бог. Гроза и любимец женщин.
— Ага, и ты в их числе.
— Разумеется. А как иначе? Ведь мы были немного знакомы.
— Вот как!
— Пусть шапочно, однако… В тогдашний Питер я примчалась молодой девчонкой. Жадной до впечатлений. А там такая богема. Боже, сколько там было талантов! Но Блок… Впрочем, впервые я его увидела в Москве. В нем было что-то волшебное. И одновременно демоническое.
— У поэтов это бывает.
— Они все там были поэты. Да какие!
— Ты хочешь вспомнить стихи про любовь?
