Кроме взволнованного женского голоса (того самого, волшебно-хриплого), утро принесло с собой влажный душный туман. Плотная молочно-белая завеса сократила видимость шагов до трех. Солнце, забравшееся довольно высоко, просвечивало сквозь туман, как яичный желток. И запах… Я еще валялся в полудреме, когда учуял его. Какие-то одинокие флюиды наплывали и рассеивались, наплывали и рассеивались, словно какой-то великан далеко отсюда натужно дышал сквозь гнилозубый рот. Плесень, тлен и гниение — как в подвале у жирного корчмаря.
Ну, здравствуй, новый день. Третий день в теле Джорека. Чувствовал я себя до странности бодрым, и это — заметьте — после вчерашнего. Кошмарный сон на голой земле не сделал меня разбитым. Джорек запросто мог спать на снегу, в навозной куче, в ледяной луже, в муравейнике, и вообще где угодно. Как говорится — гены, мутация. Недаром же у него — нет, теперь уже у меня — острые мохнатые уши. Что же мне снилось? Определенно — со мной-Джореком проводили какие-то манипуляции, я бы даже сказал — какой-то аналог местной вивисекции. Укрепляли плоть и дух, что ли? Ведь убийцам было ведомо, что регенерация меня оживит. Хм… Если собрать все, что я знаю о Джореке, и прибавить к этому разрозненные куски снов (кроме первого, в котором я не могу пока разобраться), можно прийти к выводу, что… из Джорека целенаправленно выращивали убийцу. Хорош сюрприз. Впрочем, я уже ничему не удивляюсь. Я сделал несколько простых упражнений, чтобы разогнать кровь. Побоксировал, вспоминая — а вернее, возвращая в тело Джорека бойцовские навыки Тихи Громова. Затем отжался на кулаках под яростную ругань собственного желудка. Если я в ближайшее время не найду харчевню или любое заведение, где подают все жареное и вареное, я… за себя не отвечаю.
— Если хочешь быть здоров… закаляйся! — Мой голос увяз в густой пелене. По ощущениям Джорека я понял, что туман ему неприятен и, разумеется,
Вчера тумана не было, сегодня — есть. Значит, Дыхание — явление, может, и постоянное, но проходящее днем, и, если судить по словам Джорека, пока не опасное. Ладно, Лис, что еще скажет-присоветует слепок твоей фантомной памяти?
Джорек молчал.
Повинуясь странному импульсу, я забрел в развалины и некоторое время смотрел на фрески. Они оплыли и взялись плесенью, но кое-что я разглядел. Картинки, в общем, повторялись — некая лежащая навзничь фигура, человеческая или нет, не разглядеть, и фигура поменьше, кажется, маленькая девочка с воздетыми к темным небесам руками. Из рук устремлялись лучи света, расходились веером, разрезали низкие тучи. Под ногами девочки в каком-то подземелье, что ли, корчилась мерзкая тощая фигура — по всему видно, гнусь еще та. Она прикрывала одной рукой башку, другой же рукой держалась за брюхо.
Надписи были тоже полустерты, но кое-что я прочел. «Измавер Низвергающий» — это, стало быть, имя Спящего. «Маэт Низвергнутый» — имя местного дьявола. Это он держался за брюхо, словно его прихватило. Хм. Знакомые все лица. Участники предвыборной, тьфу ты, нет тут выборов, простой гонки за власть над миром, где я оказался. А Сегретто, коего мне сказали устранить, играет на стороне Измавера…
Девочка с поднятыми руками — это, очевидно, Пробуждающая, о ней говорил Йорик. Она родилась, по его словам, и вскоре споет песню Пробуждения, если только Маэт не возникнет раньше и не заявит свои права на мир, в котором я теперь обретаюсь.
Волнение и испуг внезапно охватили меня при очередном взгляде на фрески. Я выскочил из храма, руки дрожали.
Что за чертовщина, а?
Ну? И что с того, Джорек? Тебе какое до этого дело? Ответь! Ну же?
