Когда Грейс отправилась на работу, я распаковала укутанную в свитер фотографию, которую спрятала в ящик комода в самый первый день в этой комнате, и взяла ее с собой на диван. Вытянувшись на нем так, чтобы ноги лежали на его спинке, я поставила снимок себе на живот, оперев его на бедра. Я была одинока и напугана, но внутри меня зрела жизнь, крохотная, беззащитная. И она нуждалась во мне, нуждалась в моей любви. Я знала, что можно сделать. Надо только, чтобы друзья мне помогли.
Через неделю мы втроем отправились в здание городского суда, где мы с Эдди поженились. Я нарядилась, Эдди в бежевой спортивной куртке и каштановых брюках был великолепен. Грейс выступила нашей свидетельницей. Вся церемония уложилась в пять минут.
Когда мы вернулись домой, Эдди сел рядом со мной на диван. На подушке лежал мой маленький букет. Нам не о чем было говорить, потому что эта свадьба была не совсем обычной. Эдди помогал мне выбраться из ямы, в которую я попала, а я становилась прикрытием для его иных «интересов».
Наконец он хлопнул себя по бедрам.
— Ну, кажется, мне пора. — Он встал. — Грейс, мы не хотим тебя вытеснять. Я пока посплю в своей квартире.
— Мне бы очень хотелось, чтобы это событие было для тебя радостным, Элен, — сказала Грейс, когда за Эдди закрылась дверь.
Я вздернула подбородок.
— Ничего. Все в порядке.
— Когда тебе исполнится тридцать, ему будет почти пятьдесят, — мрачно продолжила она. — А когда тебе будет пятьдесят, ему…
— Мой отец намного старше мамы. Так и должно быть…
— В китайских традициях, — закончила мою мысль Грейс. Потом, помолчав, добавила: — Это ведь даже не его ребенок.
— Для меня это не имеет значения.
— А твои родители не догадаются, что ребенок… — Она замолчала в поисках вежливого слова, обозначающего «полукровка». — Не полностью китаец? Твой отец очень наблюдателен.
— Может быть, они просто увидят в нем внука.
В наших жизнях почти ничего не изменилось. Я написала маме и отцу о том, что вышла замуж, и через две недели к нашим дверям доставили коробку с сервизом из кантонского фарфора на двенадцать персон. Я выждала необходимое время для соблюдения приличий и отправила телеграмму, возвещавшую о моей беременности, а в ответ получила от матери по почте конверт с хрустящей двадцатидолларовой купюрой на одежду для беременных и записку от нее с советом использовать сушеные подсоленные сливы, чтобы унять утреннюю тошноту.
Эдди и Грейс поменялись квартирами, но мы по-прежнему ужинали вместе. Эдди ходил на просмотры и пил в одиночестве. После дневной смены в «Сэм Юэнь» я шла в храм Конг Чоу, чтобы помолиться, принести пожертвования и попросить о сыне.
— Но девочки же такие милые! — недоумевала Грейс.
— Каждая китайская женщина мечтает о сыне, — объяснила я. — А что проку от дочерей? Одни разочарования.
— Не говори так! — возмущалась Грейс. — Ты сама в это не веришь.
Но я именно так и думала.
— Это факт, — со вздохом отвечала я, напуская на себя вид умудренной опытом реалистки, но мое сердце рвалось на части от отчаяния. — Девочка — лишь бесполезный побег на семейном древе.
Грейс слушала меня и изо всех сил сочувствовала.
— Ты же должна быть счастливой. У тебя есть муж, и скоро родится ребенок. Разве ты не видишь, как тебе повезло?
Мы вяло пытались взбодриться, но боль, злоба и ощущение неудачи давили на нас с такой силой, что это не принесло нам никакой пользы. Я так много хотела рассказать Грейс, но не знала, с чего начать. Она снова стала думать о побеге, я чувствовала в ней это желание, но сейчас ей было некуда идти.
А Эдди? Может, мы и хотели разбежаться, но, как однажды довольно мрачно заметила Грейс, «нам никуда друг от друга не деться, потому что мы привязаны друг к другу, мы члены танцевальной группы, соратники и творцы общей славы». Как будто кроме этого нас ничего не связывало.
В конце апреля Эдди пришла телеграмма от Чарли Лоу, дела которого стремительно пошли в гору после памятной статьи в «Лайф». Он предлагал «Китайским танцующим влюбленным» триста долларов в неделю и свой номер. Это по-прежнему было ничтожно мало по сравнению с тем, что зарабатывал Билл Робинсон, но триста долларов для нашего трио было огромной суммой.
— Я бы отдала что угодно, лишь бы вернуться в Сан-Франциско, — взмолилась Грейс. Ну конечно же, она хотела сказать «оказаться как можно дальше от этого ужаса».
— Мы никогда не попадем на киноэкран, если вернемся в «Запретный город», — вяло возразил Эдди.
— На экран? — подняла его на смех я. Оставалось только надеяться, что это не означало, что в скором времени я превращусь в сварливую жену. Ну, такую, которая всячески унижает мужа, если рис посажен недостаточно ровными рядами. — У нас скоро родится ребенок. Я хочу домой. Если ты не согласен на предложение Чарли, можно устроиться в другой клуб Чайна-тауна.
— Если мне придется работать в китайском клубе, то это будет лучший из лучших, — сдался Эдди, уступая моим желаниям.
