Эта жизнь, эта судьба будут лишь иллюзорными? Да ничего подобного! Его панацея погрузит человека в реальность, которая станет ярче, действенней, актуальнее тупой обыденной действительности, которую люди лишь по недоразумению принимают за подлинный мир. На самом деле этот мир – ловушка Сатаны, а созданный им, Ричардом, препарат открывает путь к освобождению, ломает ловушку, дарует человеку истинную судьбу!
Когда человек испытает высочайшее блаженство, когда его душа – благодаря его, Ричарда, вмешательству, уж он-то знает теперь, как это сделать! – очищена от грязи, а ум от дурных помыслов, стоит ли такому счастливцу и дальше влачить земное существование, вновь нырять в мутное месиво обыденности? Не лучше ли ему вознестись к Создателю, чтобы не погрязнуть в грехах и не запачкаться сызнова? Не лучше ли из рая земного, который создал для него своим искусством Ричард, сразу перенестись в рай небесный?
…Лишь сейчас, в продуваемом ледяным ноябрьским ветром Стэнфорд-холле, Ричард ответил на этот вопрос твёрдым и категорическим «да!». Он принял окончательное решение.
«Да! – сказал себе Дик. – Именно это угодно Всевышнему!»
А он, Ричард Стэнфорд, его, Всевышнего, помощник и полномочный представитель на земле.
Грозное свойство панацеи никак не является недостатком или недоработкой, напротив – это величайшее достоинство препарата, в котором проявилась подсказка высших сил! Этическая задача решена: он, Ричард Стэнфорд, имеет право наделять людей счастьем. Всех, без разбора. Всех, до кого сможет дотянуться. Это его миссия, его работа и одновременно его проклятие. Да, проклятие! Потому что, если бы не миссия, не обязанность нести другим людям счастье и освобождение из сатанинской западни так называемой «действительности», он немедленно принял бы панацею сам!
Стэнфорд ничуть не лгал себе: он, действительно, более всего хотел уйти в добрый и счастливый мир, где – Ричард был уверен в этом! – его ожидала радостная встреча с отцом и матерью, людьми, которых он так любил. Где трагедия их страшной смерти оказалась бы пустой и нелепой выдумкой, дурацким мороком… Где на коленях у него вновь замурлыкала бы рыжая Искорка… Останавливало Стэнфорда лишь чувство долга.
…Случилось так, что применять своё средство Ричард Стэнфорд, внутренне уже склоняясь к «окончательному решению», начал раньше ноября.
Обдумав разговор с Овертоном, привычно разложив его на составляющие и проанализировав их, Дик пришёл к выводу: мистер Овертон не отступится от своих намерений, а идти у него на поводу, послушно подчиниться его воле стало бы величайшей глупостью, утратой независимости, грозящей крахом всем планам и начинаниям Стэнфорда.
Нет, такого не будет!
Кроме того, Соломон Овертон задел незаживающую рану в сердце Дика, задел сознательно, угрожая! Прощать такое?! Это нужно совсем самоуважение потерять. Нельзя безнаказанно затрагивать некоторые опасные струнки в душах таких людей, как Ричард Стэнфорд.
Овертон, хотел он того или нет, сделался врагом, а оставлять в живых врагов подобного сорта никакое не милосердие, а прямой идиотизм – слишком велики возможности у финансиста, и вред он способен принести немалый. Сейчас, когда работа над панацеей завершена, Ричарду ни в коем случае не нужны публичные скандалы и зловещий шепоток за спиной. Он не позволит, чтобы с подачи негодяя Овертона, который, видите ли, пожелал воспользоваться им как инструментом, на Ричарда стали бы смотреть с неприязнью и опаской. А становиться чьим-либо, кроме как Всевышнего, инструментом Стэнфорд категорически не желал!
Тем более он не позволит, чтобы, по выражению прохвоста Овертона, была «сдёрнута завеса» с трагических событий, произошедших в Стэнфорд-холле четыре с половиной года тому назад.
Вывод? Он прост: мистер Соломон Овертон зажился на этом свете. Пора ему познакомиться с лучшим миром, да и самому сделаться лучше.
«Надо же, какая ирония судьбы! – размышлял Стэнфорд. – Панацея должна стать подарком и наградой достойным, а первым получит её мой враг и человек, без сомнения, дурной. Да, я мог бы уничтожить его тысячей других способов. Но я проявлю милосердие… Тем более что мало чья душа так нуждается в очищении, как душа этого циничного шантажиста и алчного прагматика, совершенно чуждого высоким помыслам…»
