Техническое решение оказалось несложным. Ричард крупно написал на листе обычной почтовой бумаги: «Не согласен. Стэнфорд». Затем в полной темноте капнул на листок несколько капель раствора препарата в ацетоне и запечатал в конверт из плотной бумаги. Тонкость заключалась в том, что Дик «пришил» к своей панацее особое вещество, полученное из сока олеандра. На свету этот компонент активировался и за минуту разлагал основной препарат на совершенно безобидные составные части. Это было сделано, чтобы никто, кроме адресата письма, не мог контактировать с панацеей. Овертон вскроет конверт, достанет листок, и нескольких секунд будет достаточно, чтобы через кожу пальцев нужная доза препарата попала в его организм. А затем оставшаяся на листке бумаги панацея с добавкой, оказавшись на свету, распадётся, потеряет активность. Станет бессильной и неопасной.
Надписав на конверте «Мистеру Соломону Овертону. Лично. В собственные руки», Стэнфорд отправил своё послание срочной внутригородской почтой на адрес главной конторы Овертона в Сити.
Ждать результата пришлось недолго. На следующий день лондонские газеты с прискорбием сообщили о скоропостижной смерти крупнейшего финансиста, одного из столпов Сити, баронета Соломона Спенсера Овертона. Смерть выглядела естественной, и причины её никаких подозрений не вызвали. Банкир – профессия не сказать чтобы здоровая, да и сердце у людей к середине шестого десятка изнашивается. Словом, – все там будем!
«Кроникл» – закулисно эта газета финансировалась покойным, что ни для кого не было тайной, – дала чуть более подробную корреспонденцию. Из неё можно было узнать, что тёплый ещё труп мистера Овертона был обнаружен секретарём в собственном кабинете банкира, за рабочим столом. Более всего секретарь Овертона был потрясён тем, что на лице его мёртвого босса застыла улыбка прямо-таки неземного блаженства…
Несколько позже выяснится, что некоторые подозрения у некоторых же лиц всё-таки возникли…
В начале сентября Ричард получил письмо из Гулля, от мистера Генри Лайонелла. Старый адвокат писал, что его здоровье окончательно расстроилось и что он просит Стэнфорда срочно посетить его. Тон письма был спокойным, даже чуть ироничным, и всё же Дик сразу почувствовал, будто прочитал между строк, – дело плохо. Его вызывают, чтобы попрощаться. Ни дня не медля, Стэнфорд отправился в Гулль. Что заставило Ричарда взять с собой в эту поездку немного препарата, тех самых тетраэдрических кристалликов тёмно-фиолетового цвета? Дурное предчувствие? Смутное ощущение, что так нужно? Некое не оформившееся до конца намерение? Кто знает…
Внешний вид мистера Генри Лайонелла потряс Ричарда. Как же изглодала старого законника безжалостная болезнь! В кресле перед Диком полулежал седой старик с обтянутым пергаментной кожей черепом и резко выступающими скулами. Последний раз Ричард виделся со своим опекуном около четырёх лет тому назад, перед самым переездом в столицу. С той поры Генри Лайонелл потерял не менее половины своего веса, так что каждая косточка выступала наружу. Когда-то мощные руки адвоката превратились в подобие птичьих ножек, а голова, казалось, едва удерживается на тонкой шее. Ничего не осталось от тучного и крепкого мужчины, чем-то напоминавшего древнего викинга. Теперь несчастный Лайонелл походил скорее на персонаж страшной сказки, ожившего мертвеца… На мумию, которая странным образом умудрялась двигаться, произносить слова, даже изображать бледное подобие улыбки. Цвет кожи ввалившихся морщинистых щёк сделался землистым, нос заострился, в подглазьях залегли глубокие синие тени. Словом, грустное и тяжёлое зрелище представлял сейчас собой мистер Генри Лайонелл. Но в глазах его по-прежнему читался ум, воля… и глубокая печаль.
– Вот так обстоят дела, мой дорогой Дикки, – сказал Лайонелл после обмена приветствиями. Голос его тоже изменился, стал тихим и хриплым. Длинные фразы Лайонелл произносить не мог. Задыхался. – Даже вставать из этого кресла мне уже становится тяжело. Благодарю вас за то, что приехали навестить меня. Боюсь, что мы видимся с вами в последний раз. Что, страшен я, мой мальчик?
Стэнфорд молча наклонил голову. Слова утешения прозвучали бы сейчас нестерпимо фальшиво.
На душе у Дика было пасмурно, а в мыслях царил сумбур: тут смешались и жалость, и бессильное желание помочь, и тянущее чувство вины. Ричарду Стэнфорду было мучительно стыдно. Почему он тогда, при встрече с Майклом, придал словам сына мистера Генри так мало значения, отмахнулся от них?! Почему сразу же не бросился на помощь? Подождала бы его зарубежная поездка… Ведь спас бы он Лайонелла, наверняка бы спас, это Ричард видел совершенно чётко. Как видел и то, что сейчас помощь уже запоздала, момент упущен.
Дар не подвёл Стэнфорда, острота его особого взгляда не притупилась, да и не нужна была в данном случае изощрённая диагностика. Это рак, застарелый и запущенный, давший метастазы повсюду. Не так уж важно, где находился первичный очаг… Сейчас гибельный пожар уже распространился по всему телу, и его не погасить даже ему, Ричарду Стэнфорду.
