Не отрицает ли эта дилемма всякую историческую необходимость? Вне сомнения, нет. Не стоит ли предположить, что в Европе сохранится третья партия? Эта третья партия основывалась бы на отталкивающей реакции и колебаниях, которые в равной степени вызывают оба члена моей дилеммы. Эта третья партия формировалась бы на основе соглашения между, с одной стороны, старыми демократиями Запада, молодыми демократиями Востока, одинаково подновленными по фашистской моде, и, с другой стороны, итальянским фашизмом, который с некоторого времени выступает в роли умеренного фашизма рядом с фашизмом немецким и в роли буржуазного фашизма рядом с фашизмом с социалистическим уклоном. Третья партия боролась бы одновременно против Москвы и против Берлина. Младославяне и прибалты, которые боятся как России, так и Германии, Франция и Англия, которые тоже боятся и коммунизма, и Германии, Италия, которая от союза с Парижем сможет выручить больше, чем от союза с Берлином, у которой меньше осно-[177]ваний бояться Парижа-победителя, чем Берлина все они вошли бы в эту партию и нашли бы в ней свою выгоду.
Но для этого Франции пришлось бы отказаться от ее нового союза с Россией. Италии и Англии пришлось бы оставить их собственные увертки. Не слишком ли поздно? Разве жребий еще не брошен? Разве Франция уже не пожертвовала Польшей? Разве Италия и Англия не будут до последней минуты играть по правилам Гитлера?
В подтверждение этого анализа мы видим, как со всей четкостью проявляются три отвратительных свойства предстоящей войны, которая грозит Европе.
1) Борьба завяжется между тремя с виду несхожими политическими типами: фашизмом, коммунизмом и демократией. Но на деле два из этих типов – все здравомыслящие люди, довольно долго промедлив, сегодня это признают – уж очень похожи и стремятся к сближению. Коммунисты Москвы и социалисты проводят в жизнь антидемократию, а значит, фашизм; фашисты Рима и Берлина проводят в жизнь соответственно корпоративизм и государственный капитализм, что означает небольшое отступление для лучшего скачка в социализм. Однако очевидно и то, что от демократических движений Франции не потребуется много усилий для того, чтобы превратиться, в соответствии с нуждами борьбы, в фашизм с социалистическим уклоном. Предстоящая война в результате будет схваткой всевозможных фашизмов друг с другом.
2) Кроме того, эта война будет тяжкой битвой всевозможных национализмов. Действительно, любая сила, ввязавшаяся в эту войну дураков, явится туда с тайным намерением повернуть против своего первоначального союзника (Италия–Германия; Франция–Россия), что придает этому конфликту его второе свойство, свойство бешеного водоворота, подняться из которого на обломках Европы сможет лишь диктатура одного из этих национализмов. Победивший национализм уже не найдет противовеса в будущем мире, он распространит свою гегемонию на собственные и чужие духовные и материальные обломки. Так вслед за внутренними свободами в Европе погибнут свободы национальные.
3) Третьим отвратительным свойством предстоящей войны остается дьявольская и непоправимо враждебная по отношению к человеку мощь техники. Одного этого хватило бы, чтобы сделать войну отвратительной.
Насколько в сегодняшней Европе вероятна война? Я хотел бы ответить на этот вопрос, проанализировав потенциал воинственности каждой из мощных политических тенденций, которые борются за наш континент.
Главную причину будущей войны усматривают в победном шествии фашизма из одной страны в другую. Но при этом забывают, с одной стороны, о ежедневной в течение последних пятнадцати лет суровой критике капиталистических демократий со стороны коммунистов и, с другой стороны, о критике российской политики со стороны коммунистов-диссидентов или социалистов. Число и сила упреков, повторяемых обоими критиками, свидетельствуют о том, что мир капиталистической демократии, как и мир российского коммунизма, оказываются такими же очагами международной войны, как и мир фашистский.
Посмотрим для начала, каким образом приводит к войне или позволяет привести к ней себя мир капиталистической демократии. Факт, что ни один демократический режим не смог решиться на политику радикального пацифизма, а главное, не смог ее придерживаться. Можно было бы вспомнить разве что датскую демократию, и я думаю, что даже этот единственный пример исчез в виду гитлеровской угрозы! Под удоб-[180]ным названием национальной
Почему демократические режимы поддерживают такое положение? Потому что они – националистические и капиталистические.
