Но Эсперанса была единственной из нас, кто выглядел по-настоящему восхитительно. На ней было длинное прямое платье, сшитое из какой-то совершенно умопомрачительной ткани, напомнившей мне своим цветом двойную радугу, которую мы с Черепашкой видели в день нашего приезда в Тусон. Цветов в ней было вдвое больше, чем можно себе представить.
– Это из Гватемалы? – спросила я.
Эсперанса кивнула. Выглядела она почти счастливой.
– Иногда я скучаю по Питтмэну, хотя это – довольно убогое местечко – сказала я. – Представляю, как сильно вы должны тосковать по местам, где делают такие чудесные вещи.
Лу Энн в четвертый раз за последние десять минут разговаривала по телефону с миссис Парсонс, но, видимо, так и не смогла договориться, поскольку миссис Парсонс и Эдна объявились у нас на пороге с телевизором в руках в ту самую секунду, как Лу Энн выбежала за ним в заднюю дверь.
Та, что помоложе, вела ту, что постарше, которая, в свою очередь, несла за ручку портативный телевизор, немного покачиваясь, словно в руке у нее была перегруженная сумка. Я бросилась навстречу, чтобы помочь, и пожилая дама вздрогнула, когда почувствовала, как тяжесть ушла у нее из руки.
– Боже мой, – охнула она. – Мне уж показалось, что у него выросли крылья.
Она сказала, что ее зовут Эдна Мак.
С виду она мне понравилась. У нее были коротко стриженые седые волосы и крепкие жилистые руки, а одета она была полностью в красное – включая яркие лакированные туфли.
– Очень приятно, – отозвалась я. – Как мне нравится ваш стиль. Красный – мой любимый цвет.
– Мой тоже, – отозвалась Эдна.
На миссис Парсонс было платье, в котором прилично было бы пойти и в церковь, и плоская белая шляпка с пыльным бантом из вельветина. Она показалась мне не слишком дружелюбной, впрочем, мы пока просто суетились, стараясь как можно быстрее включить телевизор. Я даже не знала, какой канал мы ищем, пока на экране не появилось лицо Мэтти – в черно-белом цвете оно выглядело непривычно.
Она говорила о чем-то, что касалось ООН и прав человека, и о том, что у нас есть законные обязательства принимать людей, чья жизнь находится в опасности.
Человек с микрофоном, пришпиленным к галстуку, спросил, есть ли у нас для этого законные средства, и еще что-то про убежище. Они стояли возле кирпичного здания, перед которым рос ряд короткоствольных пальм. Мэтти сообщила, что из тысячи с чем-то подавших заявления гватемальцев и сальвадорцев только половине процента был разрешен законный въезд, причем эти люди оказались родственниками диктаторов, а не теми, кому действительно было нужно спасать свою жизнь.
Затем камера показывала, как Мэтти разговаривает с корреспондентом, но уже без звука, а мужской голос за кадром сообщил, что Служба по иммиграции и натурализации на прошлой неделе депортировала двоих нелегальных иммигрантов, женщину и ее сына, обратно в Сальвадор и что, по «заявлению» Мэтти, их забрали в тюрьму сразу же с трапа самолета, а позже нашли мертвыми в сточной канаве. Мне не понравился тон этого дядьки. Я не знала, откуда у Мэтти эти сведения, но, если она об этом говорила, то, значит, все обстояло именно так.
Правда, сосредоточиться мне не дали. Миссис Парсонс все это время говорила, что не может сидеть в определенном типе кресел, потому что у нее
– Черт побери! Да их нет дома!
На что миссис Парсонс, фыркнув, ответила:
– А мы здесь, если вам угодно.
– Какую программу вы хотите посмотреть? – спросила Эдна. – Я надеюсь, мы не испортили вам удовольствие тем, что опоздали?
– Как раз ее мы и посмотрели, – сказала я, хотя ответ мне самой казался совершенно нелепым. Каких-то тридцать секунд, и все закончилось.
– Это была наша приятельница, – объяснила я.
– Все, что я поняла, – сообщила миссис Парсонс, – так это то, что там у них какие-то проблемы с незаконной иммиграцией и торговлей наркотиками.
И тут же попросила:
– Милая моя! Мне нужна подушка под спину, а то завтра мне не встать с постели. Кстати, ваш кот только что нагадил в соседней комнате на ковре.
Я бросилась на поиски подушки, а Лу Энн – к коту, и тут я поняла, что все это время другие наши гости, Эсперанса и Эстеван, одиноко сидят на оттоманке, выключенные из общего движения. И я сказала, обращаясь к Парсонсам:
– Познакомьтесь! Это наши друзья…
– Стивен, – представился Эстеван. – А это – моя жена Хоуп.
Для меня это было что-то новенькое.
– Очень рада, – сказала Эдна.
Миссис Парсонс спросила:
– А это голое существо принадлежит им? Похожа на маленького дикого индейца.
Она говорила о Черепашке, которая совсем не была голой – просто на ней не было рубашки.
– У нас нет детей, – сказал Эстеван. У Эсперансы сделалось такое лицо, словно ей дали пощечину.
– Это моя девочка, – сказала я. – И она действительно маленький дикий индеец. Почему бы нам не сесть за стол?
