Фасолевый лес полностью

– Да нет, знает. Именно так думают многие американцы. – Эстеван вдумчиво смотрел на меня. – Вы думаете, если с кем-нибудь случается что-то ужасное, значит, он это заслужил.

Я хотела возразить, но не смогла.

– Наверное, так и есть, – сказала я. – Этим мы себя успокаиваем.

Каждый день в четыре часа Эстеван покидал мастерскую Мэтти и отправлялся на работу. Иногда он спускался со второго этажа пораньше, и тогда мы болтали, пока он ждал автобус. «Поджидаю общественный транспорт», – говорил он.

– Я хочу вам кое в чем признаться, – сказала я однажды. – Вы так замечательно говорите! С тех пор, как мы познакомились, я стала по вечерам читать словарь, и всегда стараюсь вставить в разговор слова вроде «созвездие» и «сценарий».

Эстеван рассмеялся. Все в нем – даже зубы – было настолько совершенным, будто он сошел со страниц книжки про анатомию человека.

– А мне всегда казалось, что это вы интересно обращаетесь со словами, – ответил он. – И вам не нужно искать в словаре мудреных слов. У вас очень поэтичная речь, mi’ija.

– А что такое ми-иха?

– Mi hija, – медленно произнес он.

– «Моя» что?

– Моя дочь, – отозвался Эстеван. – Только по-английски это выглядит не так, как у нас. Мы говорим так друзьям. Вы, например, можете звать меня mi’ijo[7].

– Спасибо вам, конечно, за комплимент, – сказала я. – Но то, что вы сказали – это бред сивой кобылы. Какой я вам поэт? Когда это я говорила что-нибудь поэтическое?

– Бред сивой кобылы – это и есть поэзия, – сказал Эстеван, и глаза его блеснули.

Подошел автобус. Сойдя с тротуара, Эстеван ухватился за поручень и на ходу легко запрыгнул внутрь. Точно так же, подумала я, он садился в автобус в Гватемале и ехал к своим ученикам. Только теперь у него в руках не было ни книжек, ни тетрадок с оценками, зато рукава отглаженной белой рубашки были аккуратно закатаны – он готовился целый вечер драить посуду.

Тем вечером настроение у меня было подавленное. Мэтти, у которой, похоже, никогда не кончались интересные факты, рассказала мне историю Рузвельт-парка. Я-то думала, что он назван в честь одного из президентов, но оказалось, что в честь жены Франклина Рузвельта – Элеоноры. Однажды, путешествуя по стране на собственном поезде, она остановилась здесь и, стоя на крыше грузового вагона, обратилась с речью к местным жителям. Думаю, это был какой-то особенный грузовой вагон, красиво разукрашенный, а не тот, в котором возят скот. Мэтти говорила, что люди сидели на раскладных стульях в этом самом парке и слушали, как она говорит о людях, которым повезло меньше, чем нам.

Сама Мэтти не слышала этой речи, но, все равно, живет она в Тусоне уже порядочно. Тридцать лет тому назад, говорила она, дома вокруг парка принадлежали самым состоятельным горожанам. Сейчас же эти дома демонстрируют признаки дряхлости: петли на дверях поразил артрит, а оконные ставни висят под самыми невероятными углами. Большинство домов поделено надвое, и польза теперь господствует над красотой. Многие дома объединяют сразу несколько функций. Например, дом, в котором живет Ли Синг, это еще и прачечная, и продуктовый магазин. А в доме Мэтти – автомастерская и убежище для иммигрантов.

Постепенно я стала понимать, что это значит. Люди приходили и уходили почти незаметно. И сидели в доме Мэтти тише воды, ниже травы. Но над фреской, которую мы с Лу Энн называли Иисус всемирный, находилось окошко, глядящее в Рузвельт-парк, и в нем порой появлялись лица (иногда это была Эсперанса, иногда другие люди), которые вглядывались в пустоту.

Мэтти время от времени уезжала на несколько дней, оставляя меня в мастерской за главную.

– Как ты можешь вот так взять и уехать? – как-то спросила я. – А вдруг именно сейчас нам пригонят трактор, и нужно будет накачивать ему шину?

– Маловероятно, – сказала Мэтти, рассмеявшись.

И объяснила: специалисты по шинам, такие, как мы, похожи на ветеринаров. Есть сельские ветеринары, которые принимают роды у коров и лошадей, а есть городские, которые обрезают когти пуделям и болонкам. Так вот, она, Мэтти – городской ветеринар.

Сказав это, она умчалась.

У Мэтти в распоряжении было несколько рабочих машин, но в такие поездки она неизменно брала полноприводный «блейзер», а также бинокль. Возвращалась она в машине, доверху заляпанной грязью.

– Птичек смотрела, – говорила она.

По ее возвращении иногда в мастерскую приезжал на своем велосипеде рыжеволосый парень по имени Терри, который пару часов проводил наверху. На вид он был одного со мной возраста, но Мэтти сказала, что он уже работает врачом. Свой докторский саквояж Терри возил в специальном багажнике, установленном над задним колесом.

– Хороший человек, – сказала о нем Мэтти. – Ухаживает за теми, кто ранен и болен.

– Что ты имеешь в виду? Кто ранен? – спросила я.

– Многие приезжают с ранами, – ответила Мэтти. – Или с ожогами, например.

Я все еще не понимала.

– Как это? – настаивала я. – Откуда ожоги?

Мэтти посмотрела на меня так долго и внимательно, что мне стало не по себе.

– От горящих сигарет, – сказала она. – На спинах, в основном.