Солнце садилось, и большинство окон, находившихся на солнечной стороне, отражали его яростные лучи, словно внутри домов бушевал пожар, но я ясно видела, что делается на втором этаже у Мэтти. У окна над Иисусом стояла женщина. Волосы ее были тронуты сединой и спадали по плечам, а в руках она держала пару мужских брюк. Она медленно скользила ладонями вдоль стрелок с таким видом, будто складывание этих брюк было главным делом ее жизни и все ее будущее зависело от того, насколько хорошо она справится со своей задачей.
Анхель сдержал слово и пришел – но не для того, чтобы вернуться. Он сообщил Лу Энн, что уезжает. Навсегда. Я в это время возила Черепашку ко врачу, а потому не стала свидетелем сцены расставания; могу сказать только, что у этого человека оказался настоящий талант подложить тебе свинью, пока ты сидишь в приемной доктора Пелиновского. Впрочем, Анхель к моей собственной жизни не имел никакого отношения. Это было чистое совпадение.
Черепашка росла здоровой и крепкой как свежий кукурузный початок, но в конце концов я решила, что ее нужно показать врачу – хотя бы из-за того, что с ней сделали. Лу Энн настойчиво предлагала сообщить обо всем полиции «или куда-нибудь, где занимаются преступлениями», но для этого прошло, конечно, уже слишком много времени. Поначалу я собиралась попросить об осмотре рыжеволосого Терри, но как-то не рискнула. Наконец, по рекомендации Лу Энн, я позвонила в приемную знаменитому доктору Пи, хотя он был немного не того профиля. Но сестра согласилась меня записать и сказала, что в порядке исключения врач осмотрит моего ребенка.
Офис доктора мы нашли без труда, однако, чтобы заполнить карту ребенка, пришлось попотеть. Мне дали форму, в которой содержались вопросы, на большинство из которых у меня просто не было ответа.
– Ты корью болела? – спросила я Черепашку. – А чесоткой? А когда тебе делали прививку от полиомиелита?
Лишь по поводу единственной ее проблемы, о которой я знала, вопросов в форме не оказалось. Хотя, может быть, мне просто не был знаком термин?
Черепашка сидела у меня на коленях, но уже не держалась за меня, как раньше – обе руки ей были нужны, чтобы, захватив на столе в приемной врача журнал, пуститься в поиски овощей. Но ей не слишком повезло: половина женщин, сидевших в приемной, были беременными, и журналы на столиках пестрели рекламой бюстгальтеров для кормящих мам.
Я умела преодолевать практически любые жизненные препятствия, но нельзя вот так просто взять и изобрести человеку медицинскую историю. Подойдя к стойке регистрации, я постучала по стеклу, чтобы привлечь внимание сидевшей там медсестры. Та тоже оказалась беременной, и на мгновение меня охватила паника. В старших классах школы мы шутили, что некоторые кабинеты заговорены на беременность, мол, там даже воду из питьевого фонтанчика трогать нельзя. Неужели и здесь такое?
– Слушаю вас! – сказала медсестра.
На ее бейджике стояло имя «Джил». У нее была белая кожа с широкими розовыми мазками румян возле ушей.
– Я не могу ответить на эти вопросы, – сказала я.
– Вы родительница или опекунша?
– Я за нее в ответе.
– Но нам нужно заполнить историю. Иначе мы не сможем выдать вам карту на прием врача.
– Я почти ничего не знаю о ее прошлом, – сказала я.
– Значит, вы – и не родительница, и не опекунша.
Похоже, у нас начиналась сказка про белого бычка.
– Слушайте, – сказала я. – Я ей не мать, но сейчас она находится на моем попечении. Она больше не живет со своей семьей.
– А, так она у вас в патронате?
Джил тут же успокоилась. Копаясь в новой стопке бумаг, она медленно, понимающе моргнула, показав розовато-сиреневую поверхность накрашенных век, и протянула мне форму с гораздо меньшим количеством вопросов.
– Вы принесли страховое свидетельство и заявление о передаче ответственности?
– Нет.
– Ладно. Не забудьте в следующий раз.
К моменту, когда мы, наконец, сподобились лицезреть доктора Пелиновского, я чувствовала себя так, будто выиграла общенациональное состязание, правильно ответив на все пятьдесят вопросов про производство американского сыра, и доктор стал моим призом. Ему было под пятьдесят, и выглядел он устало. Накрахмаленный белый халат печально висел на его сутулых плечах, и складывалось впечатление, будто вместо груди у него – яма. На ногах он носил черные броги, из которых виднелись нейлоновые носки с рисунком из морских коньков над щиколоткой.
Я стянула с Черепашки футболку, и она вновь вцепилась в меня обеими руками, пока он постукивал молоточком по ее коленкам и светил фонариком в глаза.
– Тук-тук-тук! Кто у нас дома? – спрашивал он при этом, но Черепашка никак не реагировала на его слова, пока он не спросил:
– А где тут у нас картошка?
Ротик ее открылся, она произнесла дружелюбное
– Я и не думала, что она болеет, никаких проблем у нас нет, – сказала я. – Мне кажется, она в хорошем состоянии.
Доктор заглянул в свой рабочий блокнот.
– В клиническом отношении она представляет собой вполне здорового двухлетнего ребенка, – сказал он.
