— Я могу воспользоваться, — сказал он, не глядя на меня. Я повернулся к нему вполоборота, чтобы солнце не светило мне в глаза и вот тут я заметил у него коробку для писем; Она была плотно зажата под мышкой его левой руки. Я почувствовал, как напряжены его слабые мышцы. Только я собрался что-нибудь сказать, как рядом затормозили автомобили. Чарльз бросился бежать.
В баре Люси было прохладно и немноголюдно. Я подумал о том, вспомнит ли Чарльза бармен, но он служил у Люси всего лишь несколько месяцев. Мы заказали джин с тоником для меня и виски с содовой для Чарльза, которые он тут же залпом и выпил.
— Еще? — спросил он. Он смотрел на пачку сигарет в своей руке.
— Мне пока хватит, — промолвил я. — Пей без меня. — Пока я тянул свою выпивку, он дважды заказывал виски с содовой. Я через силу продолжал свою болтовню. Чарльз не реагировал на меня. Он сидел за столом и плотно прижимал безжизненной рукой коробку для писем, напоминая птицу с перебитым крылом.
Я сделал еще один заказ, и моя наигранность стала переходить в истерику. Я сказал:
— Глянь-ка! Как здесь чертовски нелепо.
Развернувшись на стуле, я уставился на него.
Он издал какой-то слабый звук, похожий на тявканье. Я решил, что это был его смех. Он промолвил:
— Нелепо… Может быть, это не то слово, мой мальчик.
Он снова тявкнул, и я вспомнил, как он смеялся раньше, подобно Гаргантюа, настолько заразительно, что окружающие хохотали вместе с ним. Мое возмущение мгновенно улетучилось, и другое чувство охватило меня.
— Послушай, — обратился я к нему, понизив голос. — Скажи мне, что случилось, Чарльз. Я ведь вижу: случилось что-то ужасное. Но что?
Он резко поднялся и щелкнул пальцами, подзывая бармена.
— Еще две порции, — сказал он, — и не забудьте абсент в мой виски.
Он отрешенно смотрел на меня. Его, глаза блестели, но взгляд от этого не становился осмысленнее. Я не мог больше обманывать себя. В них был страх с каким-то новым оттенком, непонятным даже мне, видевшим так много человеческих страданий. Мне показалось, что такого страха я не видел еще никогда.
Я даже рот раскрыл от недоумения. Но он не смотрел на меня больше. Он сунул папку под мышку и направился к выходу.
— Позвоню только, через минуту вернусь, — сказал он.
Он сделал шаг, но, задержавшись, обернулся в мою сторону и спросил:
— Ты Арчи давно видел?
Он спросил именно это, но я подумал, что мне послышалось, потому что я не знал никакого Арчи. Двадцать пять лет назад со мной в школе учился Джон Арчи, но я не был с ним близок. А то, что я знал о нем, меня совершенно не вдохновляло на знакомство.
Мысленно я вернулся к своей проблеме. Что же произошло с Чарльзом? Где он пропадал все это время? Почему никто ничего не слышал о нем? А главное, чего он боялся? Меня охватило странное чувство неуверенности во всем сущем. Жизнь вообще представилась мне хрупким ледком, по которому мы скользили с риском для жизни.
Бармен, как раз из тех, кто скользит по ледяному насту жизни, поставил выпивку передо мной и что-то сказал насчет погоды. Я охотно ответил ему, скрывая свои чувства за банальной фразой.
Мне полегчало, но тут возвратился Чарльз. Я смотрел, как он шел по залу, он мне очень не нравился. Одежда болталась на нем, как на вешалке. В его костюм мог поместиться еще один такой Чарльз. Он взял свой стакан и осушил его залпом. Стакан он держал в левой руке, потому что в правой была его коробка. Я промолвил:
— Слушай, чего ты уцепился за эту коробку? У тебя что там, самородки?
Он прижал коробку другой рукой и на секунду остановил свой взгляд на мне. Потом ответил:
— Да так, бумаги. Где ты обедаешь?
— С тобой, — я тут же быстро поправил себя: — Скорее, ты со мной.
— Так и быть уж, — резко парировал он. — Займем кабину. Самую крайнюю.
Я поднялся со стула:
— О’кей. Но если мы еще будем пить, то я закажу мартини.
Он сделал заказ, мы покинули бар и через минуту сидели друг против друга в дальней угловой кабине ресторана. Здесь я уже никуда не мог деться от его взгляда. Официант принес выпивку. Я глянул на свой стакан и начал вертеть в руках зубочистку, втыкая ее в маслину.
— Ты не страдаешь слабоумием, — внезапно произнес Чарльз. — И вовсе не тупица. Всякий раз, поднимаясь по утрам с постели, ты знаешь разгадку, но как только доходишь до нее, так сразу забываешь. Так было и в тот раз… — Он сделал неопределенный резкий жест в воздухе, рядом со своей головой. — Но через минуту твой просыпающийся мозг вновь доходит до разгадки. Было с тобой что-нибудь подобное? Ты чувствовал когда-нибудь такое? Может быть, не только когда ты пробуждался; возможно, в другое время дня?
Он уставился в стол, и мне не нужно было смотреть ему в глаза. Он разглядывал свои руки, которыми, как клещами, вцепился в свою коробку. Я сказал:
— О чем ты говоришь? О какой разгадке?
Я совершенно не мог сориентироваться.
Он сверкнул на меня горящим взглядом.
