Я кидаюсь животом на обрыв в самоубийственном порыве не дать ему подняться – и вижу, как Чистый, зверем крутясь вокруг своей оси и шаря кругом руками, постепенно разгоняется вниз. Вокруг него – набирающие силу потоки щебня и скальных обломков.
Внизу справа острым лучом нестерпимого света разрезает густеющий сумрак приближающийся товарный поезд. Старый зэк в разлетающемся пончо лохматым кубарем несется навстречу составу. Живой монстр – к железному чудовищу.
В тупом оцепенении я лежу на животе, бесконтрольно луплю кулаком по корню дерева и вижу, как тело убийцы, подпрыгнув на уступе каменной стенки, вместе с градом мелких каменных осколков врезается в один из хопров несущегося товарняка. Отлетает обратно по ходу движения к стене и, отскочив, как бильярдный шар от борта, влетает под колеса тяжелого вагона…
Хруст. Слышу этот хруст даже вдали, даже сквозь шум отчаянно тормозящего поезда и буханье собственного сердца.
Я все яростнее в прострации бью кулаком по дереву.
Я жив.
Слезы заливают лицо, мешаясь с грязью и кровью из пробитой звездочкой руки. Острыми судорогами изводят раскаленное горло булькающие рыдания. Они как смех. Они и есть смех! Дикий, страшный, сумасшедший хохот!
Я жив! Жив!! Жив!!!
Сволочи! Уроды! Что вам всем от меня надо?
«Кукушка» съехала», – подсказывает сознание и тут же сомневается: тогда не знал бы о «Кукушке»…
Очень быстро темнеет. Практически моментально. Странно, ведь еще так рано.
Волна покоя набегает, как обезболивающий наркотик на разорванные нервы…
Наверное, я уснул.
Нет.
Я просто потерял сознание.
В нашем полусанаторном флигеле, где содержатся ну просто неуправляемые больные, появился третий пациент.
Галину успели спасти.
Несмотря на критическую потерю крови, она осталась жива. К месту трагедии вовремя подоспели те самые два инструктора, которые готовили трассу соревнований. Теперь Галина лежит в палате интенсивной терапии и находится в коме. На счастье нашего инструктора, а по совместительству – вражеского агента неведомых пока нам структур, – медики туристического турнира оказались на высоте. Стоит ли говорить, что, несмотря на вечер субботы, празднично-пикниковое настроение и особый статус в лагере, два врача и медбрат в медицинской палатке даже и не думали о спиртном? Даже о пиве! Они оказались абсолютно трезвы, компетентны и во всеоружии.
Вот такое «неправильное» время! «Проклятое советское» прошлое. Будем сравнивать? Я тоже думаю, что не стоит…
Спасти-то ее, конечно, спасли, но в сознание Галина Анатольевна не приходила. Подозревали необратимое повреждение мозга от кислородного дефицита. Если так, то это надолго.
Пленка из чудесного «яблочка» оказалась засвеченной.
В пылу моей неравной схватки с убийцей кассета выскочила у меня из кармана штормовки и была раздавлена одним из прибежавших на шум инструкторов. Над ней, разумеется, основательно поколдовали кудесники из спецлаборатории, но добились немногого. Смутные изображения каких-то корабельных узлов, фотографии нечитаемых листов технической документации и пара размытых пейзажей живописных скал, очень похожих на обрывы Херсонеса. По крайней мере, на любительскую съемку зеваки-туриста могли претендовать только два последних снимка. Все остальное давало повод предполагать злонамеренный характер этого послания.
– Написал, герой? – В палату бесшумно входит Сан-Саныч, даже не озаботившись наличием белого халата, как это заведено в приличных больницах.
Ну да… теперь я пишу. Ведь я не разговариваю. Что-то повреждено в гортани, и вместо человеческих звуков у меня получается только писк придушенного тушканчика. Одно радует – обещали, что это ненадолго.
Послушно киваю и протягиваю ему листок бумаги.
– Маловато…
«…будет», – очень хочется добавить мне, но получается коротенький свист.
– Что? – задумчиво переспрашивает мой мучитель, пробегая глазами по исписанной ученическими каракулями бумажке, и тут же изволит пошутить: – Не надо так кричать, медперсонал сбежится.
«Очень смешно, – мрачно думаю я. – Как красиво – издеваться над маленькими!»
– Так. Ага. А почему не написал, как Чистый понял, что ты полезешь на гору?
Я засовываю указательный палец себе в нос, кручу и потом демонстрирую его Козету. Он уже знаком с этим моим жестом. Таким образом я напоминаю своему старшему коллеге его собственные слова о том, что доклад должен быть без домыслов, предположений, соплей и эмоций.
Сан-Саныч слегка морщится.
– При чем здесь домыслы? Свидетели говорят, что Щербицкая собиралась тебя искать на утесе и говорила об этом у костра дикарей. Чистый мог это услышать. Так?
Обреченно киваю.
– Пиши! – Он припечатывает листок на столе у меня перед носом. – Чуковский!
Я тянусь к носу.
– А не надо писать, «мог» или «не мог» услышать, – правильно меня понимает Сан-Саныч. – Пиши, что говорила Галина, кто находился рядом и на каком расстоянии. И кто что делал после ее слов. И это не домыслы с соплями, а факты. Нет?
Ну что тут скажешь?
Киваю и тянусь за ручкой.
– А иностранцев в соседнем павильоне сможешь описать?
