– Мы считаем, что изменник Лютер намеревался что-то передать журналистке Мэгуайр – кое-какие сведения. Что именно?
– Не имею ни малейшего представления. Может быть, что-нибудь из области искусства?
– В четверг вы были в Цюрихе. Зачем?
– Туда – до того, как скрыться, – летал Лютер. Я надеялся найти ключ к разгадке, почему он исчез.
– И нашли?
– Нет. Но у меня было разрешение на поездку. Я представил полный отчет оберстгруппенфюреру Небе. Вы видели?
– Конечно нет. – Кребс сделал пометку. – Оберстгруппенфюрер никому не раскрывает свои карты, даже нам. Где Мэгуайр?
– Откуда мне знать?
– Должны знать, потому что вчера после стрельбы на Адольф-Гитлерплац вы взяли ее в свою машину.
– Не я, Кребс.
– Вы, Марш. Потом вы направились в морг и рылись в вещах изменника Лютера – об этом мы точно знаем от доктора Эйслера.
– Я не знал, что это вещи Лютера, – ответил Марш. – Я полагал, что они принадлежали человеку по имени Штарк, который находился в трех метрах от Мэгуайр, когда его застрелили. Естественно, меня интересовало, что у него с собой было, потому что я интересовался Мэгуайр. Кроме того, если помните, вечером в пятницу вы показали мне тело, которое, по вашим словам, было трупом Лютера. Кстати, кто стрелял в Лютера?
– Не важно. Что вы рассчитывали найти в морге?
– Много чего.
– Что? Точнее!
– Блох. Вшей. Чесотку. Что еще найдешь в этом говенном тряпье?
Кребс отшвырнул карандаш. Сложил руки на груди:
– Вы умный парень, Марш. Утешайте себя тем, что мы по крайней мере признаем за вами это качество. Думаете, мы стали бы возиться, если бы вы были всего лишь проглотившим со страху язык жирным хреном вроде вашего дружка Макса Йегера? Уверен, что вы способны продолжать в том же духе часами. Но у нас нет времени, и мы не так глупы, как вы думаете. – Он порылся в бумагах, ухмыльнулся и пошел с козыря. – Где чемоданчик, который вы забрали в аэропорту?
Марш смотрел на него невинными глазами. Значит, им с самого начала все было известно.
– Какой чемоданчик?
– С какими обычно ходят врачи. Не очень тяжелый, но, должно быть, с бумагами. Чемоданчик, который передал вам Фридман за полчаса до того, как позвонить нам. Видите ли, Марш, вернувшись к себе, он нашел на столе телекс с Принц-Альбрехтштрассе – предупреждение, которое мы разослали, чтобы не дать вам удрать из страны. Увидев его, он, как патриот, решил, что лучше сообщить нам о вашем визите.
– Фридман! – воскликнул Марш. – Это он-то «патриот»? Он вас дурачит, Кребс. Чтобы скрыть собственные делишки.
Кребс вздохнул. Поднялся и, обойдя вокруг стола, встал позади Марша, опершись о спинку стула.
– Когда все кончится, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе. Правда. Если, конечно, от вас что-нибудь останется. Почему такие, как вы, сбиваются с пути? Мне хотелось бы знать. Из профессионального интереса. Чтобы пресекать это в будущем.
– Ваша страсть к самосовершенствованию достойна похвалы.
– Опять вы за свое? Тут все дело в том, как смотреть на вещи. В Германии – изнутри – происходят перемены, Марш, и вы могли бы стать их участником. Сам рейхсфюрер лично интересуется новым поколением, он прислушивается к нам, продвигает по службе. Он верит в перестройку, более широкую гласность, налаживание контактов с американцами. Время таких людей, как Одило Глобоцник, уходит в прошлое. – Наклонившись, он прошептал на ухо Маршу: – Знаете, почему Глобус вас не любит?
– Просветите.
– Потому что вы выставляете его дураком. Для Глобуса это смертельная обида. Помогите мне, и я спасу вас от него. – Кребс выпрямился и продолжал обычным голосом: – Где баба? Какие сведения Лютер хотел ей передать? Где чемоданчик Лютера?
Все те же три вопроса. Снова и снова.
В допросах есть своя ирония: они могут дать допрашиваемому столько же, если не больше, сколько допрашивающему.
По вопросам Кребса Марш мог определить степень его осведомленности. Некоторые вещи были ему хорошо известны: он знал, например, что Марш побывал в морге и что он отыскал в аэропорту чемоданчик. Но в его сведениях был существенный пробел. Если только Кребс не вел дьявольски хитрую игру, он, по-видимому, не имел представления о том, какие сведения Лютер обещал американцам. Только на это шаткое обстоятельство Марш возлагал единственную надежду.
Через по-прежнему безрезультатные полчаса в дверях появился Глобус, поигрывая длинной гладкой деревянной дубинкой. Позади него стояли два коренастых молодчика в черном обмундировании.
Кребс вытянулся по стойке смирно.
Глобус спросил:
– Ну как, полностью сознался?
– Никак нет, герр обергруппенфюрер.
– Какая неожиданность! Думаю, теперь моя очередь.
– Так точно.
Кребс наклонился над столом, собирая бумаги.
Показалось ли это Маршу, или он действительно увидел на этом вытянутом бесстрастном лице проблеск сожаления?
Кребс ушел. Глобус расхаживал взад и вперед, волоча по каменному полу дубинку и мурлыча под нос старый партийный марш.
