– Но она придавала смысл делу. Была объяснением того, что Глобус служил исполнителем государственной воли и почему он делал все, чтобы помешать расследованию силами крипо. В среду вечером, когда я все еще занимался описью картин в Шваненвердере, он ворвался разъяренный – из-за вас. Сказал, что вас официально отстранили от дела, а вы вломились в квартиру Штукарта. Мне было приказано отправиться туда и доставить вас, что я и сделал. И должен сказать, что, если бы это зависело от Глобуса, вам тут же была бы крышка, но помешал Небе. Потом, вечером в пятницу, мы обнаружили на сортировочной станции то, что приняли за Лютера, и, казалось, дело закончилось.
– Когда вы узнали, что это не Лютер?
– Около шести утра в субботу. Глобус позвонил мне домой. Он сказал, что, по его сведениям, Лютер жив и намерен в девять встретиться с американской журналисткой.
– Узнал, – уверенно заметил Марш, – потому что ему намекнул кто-то из американского посольства.
– Что за чушь, – фыркнул Кребс. – Узнал потому, что линию прослушивали.
– Не может быть…
– Почему не может быть? Смотрите сами. – Кребс открыл одну из своих папок и достал лист тонкой бумаги. – Его среди ночи спешно доставили со станции подслушивания в Шарлоттенбурге.
Марш прочел:
Исследовательская служба
Совершенно секретно
Г745, 275.
23:51.
Мужчина. Вы спрашиваете, что мне нужно? Как вы думаете что? Убежище в вашей стране.
Женщина. Скажите, где вы находитесь.
Мужчина. Я могу заплатить.
Женщина. Это не…
Мужчина. Я располагаю информацией. Надежными сведениями.
Женщина. Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство.
Мужчина. Слишком рано. Еще не время.
Женщина. Когда же?
Мужчина. Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?
Он снова слышал ее голос; казалось, ощущал ее запах, мог ее коснуться.
Что-то шевельнулось в глубине памяти.
Он отодвинул листок в сторону Кребса. Тот вернул его в папку, продолжая разговор:
– Что было дальше, вам известно. По указанию Глобуса Лютера прикончили, как только он появился, и, скажу откровенно, это меня потрясло. Сделать такое в общественном месте… Я подумал: этот человек не в своем уме. Правда, тогда я не знал, почему он так не хотел, чтобы Лютера взяли живьем. – Он оборвал рассказ, словно забыл, где находится и какую роль должен играть. – Мы обыскали тело и ничего не нашли. Тогда погнались за вами.
У Марша снова разболелась рука. Глянув на нее, он увидел, что сквозь белую повязку просачиваются алые пятна.
– Который час?
– Пять сорок семь.
Она в пути почти одиннадцать часов.
Боже, как болит рука… Красные пятна расплывались, сливаясь друг с другом, образуя кровавые архипелаги.
– В этом деле участвовали четверо, – рассказывал Марш. – Булер, Штукарт, Лютер и Критцингер.
– Критцингер? – переспросил Кребс, делая пометку.
– Фридрих Критцингер, министериаль-директор рейхсканцелярии. На вашем месте я бы не записывал. – Кребс отложил карандаш. – Их беспокойство вызывала не программа массового истребления сама по себе – не забывайте, это были высокопоставленные партийные деятели, – а отсутствие надлежащего приказа фюрера. Ни строчки в письменном виде. Лишь устные заверения Гейдриха и Гиммлера, что таково желание фюрера. Можно еще сигарету? – Насладившись несколькими затяжками, Марш продолжал: – Это лишь предположение, понимаете? – (Его собеседник кивнул.) – Я предполагаю, что они задавали себе вопрос: почему нет документа, непосредственно связывающего фюрера с этой политикой? Полагаю, они же и давали ответ: она настолько чудовищна, что нельзя, чтобы видели, что в ней замешан глава государства. Тогда в каком положении они оказывались? Они оказывались в дерьме. Потому что, если бы Германия проиграла войну, их бы судили как военных преступников, а если бы Германия выиграла ее, то в один прекрасный день их могли сделать козлами отпущения за крупнейший акт массового уничтожения людей в истории.
– Не уверен, что горю желанием знать все это, – пробормотал Кребс.
