Недавно у меня ночевал один школяр из благородных. Когда я его уговаривал встать пораньше и поспешить в храм в честь великого праздника (было рождество богоматери), он (не зная, что это за день) спросил, разве сегодня празднуют обрезание богоматери?
Это так всех насмешило, что почти вошло в поговорку[35].
Знакомый мой священник, по имени Физилин, был назначен жителями Дорнштеттена собирать милостыню для братства святого Себастиана, которого они благоговейно почитали. Кто-то спросил Физилина, каков его годовой доход. Он ответил: «Двадцать гульденов». Один человек сказал, что это очень мало. На это Физилин ответил: «Потребности у смертных разные; то, что мне подают, и то, что я беру тайком,— все мое. К тому же, святой Себастиан — добрый малый: как бы я ни производил дележ между нами, он всегда молчит и всегда доволен».
Он же, когда однажды пришел в трактир и увидал, что хозяин мочится в печной горшок, спросил, почему он так поступает. Хозяин ответил: «Потому что назавтра я уеду отсюда». Физилин, как только хозяин вышел, наделал за печкой. Хозяин, воротившись, почуял вонь и спросил, почему Физилин здесь наделал. Священник ответил: «Ты собираешься завтра уйти отсюда, и поэтому сходил в горшок, ничуть не заботясь о чести своего дома. Я уйду сегодня, поэтому позаботился о ней еще меньше, и наделал для того, чтобы покинуть вонючий дом».
Когда он же пришел однажды к нашему князю Эберхардту Бородатому и попросил у него приход и бенефиций[36] (так это называют), то князь, который не любил его за ветреность, сказал: «Если б у меня была тысяча бенефициев, я б тебе все равно ничего не дал». На это Физилин ответил дерзко и не задумываясь: «Если б я тысячу служб отслужил, все равно никогда б я тебя не помянул, никогда б не помолился о твоем здравии».
Он же во время чумы[37] принес в деревню какие-то священные реликвии и повсюду, куда приходил, всем предсказывал и свято обещал, что поцеловавший эти реликвии в этом году не умрет от чумы. Так он содрал с крестьян немало денег. Наконец, один доктор усовестил его, чтоб он не нес такую несуразицу, не вводил народ в обман — и откуда он только берет эти пустые выдумки? Он с великой легкостью ответил: «Я правду сказал про то, что поцеловавшего реликвии чума не тронет. Но крестьяне целуют не реликвии, а только стекло. Я этих крестьян отправлю к дьяволу — я повторяю его слова — прежде, чем они у меня поцелуют мои реликвии». (Многие, однако, полагают, что это были лошадиные и ослиные кости.)
Когда он однажды захотел достать из мешка те реликвии, которыми дурачили крестьян, то не нашел ничего, кроме сена, потому что крестьяне накануне ночью тайком вытащили реликвии и вместо них положили шутки ради сено. Он, вытащив сено, быстро нашелся и сказал, что это как раз то самое сено, на котором в день рождества покоился в яслях наш младенец Спаситель: оно обладает такой силой, что к нему не могут подойти ни распутник, ни распутница. Многие видели, что это ложь, однако, чтобы их нельзя было заподозрить в распутстве, все скопом — женщины и мужчины — подходили к сену и приносили ему свои дары.
Он же побился об заклад с женщиной, посулив ей вкусный обед, что она сама придет к нему в алтарь, и, может быть, выиграл бы, но женщина боялась, что ее заподозрят в блуде, и предпочла сама заплатить за обед, ибо он обвинял в блуде всех, кто не чтил его реликвий.
Один из тех, кого у нас называют стационариями, обнаружив вместо украденных реликвий угли, вынул их и сказал: «Это те самые, на которых был сожжен святой Лаврентий»[39].
Бесстыдство этих людей столь велико, что они не боятся выдумывать невесть что.
