Когда аббат Фульденский[197] с тридцатью снаряженными конями, одетый в латы, прибыл в Ульм вместе с кардиналом Бернардином[198], то кардинал сказал ему: «Что аббат, а ведь святой Бенедикт[199] — основатель вашего ордена — не ездил с таким количеством разукрашенных коней?» Аббат ответил: «О досточтимейший отец, а разве кардиналы святого Петра разъезжали на таких разубранных мулах в золоченых седлах с шелковыми поводьями, с таким пышным снаряженьем и прочей роскошью?»
Так оба они, упрекая друг друга, обнаружили, что духовное сословие от святости и благоразумия скатилось к упадку нравов и величайшему роскошеству.
Некий француз — а это народ лживый и хитрый — взял у одного бюргера в Павии сто гульденов, отдав ему в залог золотую цепь. Потом он пришел к его жене и сказал: «Возьми эти сто гульденов и проведи со мной ночь». Женщина, прельщенная сладостью наживы, согласилась, ибо деньги — лучший способ преодолеть стыд. На другой день француз, удовлетворив свое желание, пришел к мужу и потребовал свою цепь, так как все деньги он возвратил его жене. Она не могла этого отрицать, и оказалось, что уступила французу даром[200].
Жители Страсбурга отправили своих послов к Генриху VII[201], римскому императору, чтобы они заверили его в их повиновении и просили о привилегиях. Они сказали императору: «Господа наши из Страсбурга...» и прочее. После того, как они сказали это трижды, их прогнали. Наконец, кто-то их надоумил, и они пришли к нему, говоря: «О император, граждане и подданные твои из Страсбурга...» и прочее. Тогда император их принял, сказав: «Я не знал, кто такие ,,ваши господа", но граждан и подданных наших из Страсбурга мы хорошо знаем».
Один священник во время проповеди говорил о дурных нравах своих прихожан и, перечислив их грехи, наконец, сказал: «Я готов поручиться, что все вы — рабы дьявола». Крестьянин, деревенский староста, ответил ему: «Это хорошо, что ты взял на себя поручительство; от этого поручительства мы тебя никогда не освободим».
Одна девица покаялась на исповеди в том, что потеряла честь, и священник жестоко бранил ее и говорил, сколько дев какими венцами увенчиваются на небесах. Когда же он принялся ей рассказывать о неприступной и драгоценной крепости девства и стал обвинять ее, что она по своей вине открыла засов стыда, девица, наконец, с досадой поправила его: не такой уж крепкий был этот засов, как он утверждает, раз любой крестьянин из ее деревни мог его открыть и открывал.
На одном острове Леманского или Боденского озера один сапожник, отличный мастер фацетий, спрашивал у благородных матрон, отчего блохи нападают больше на женщин, чем на мужчин. Они этого не видели, но очень хотели узнать. Он уступил их просьбам, и сказал: «Когда блохи поедят, то хотят пить, а у вас они находят целую реку, где и утоляют свою жажду». Одна из матрон сказала, что она никогда не чувствовала, чтоб блохи шли пить. Он объяснил это тем, что они не ходят толпами (он намекал на ширину реки).
Тот, кто не боится своего господина в день святого Мартина[202] (у нас в это время обычно платят налоги), а также те, которые не боятся волка в январе, крестьянина на масленицу, священника в пост во время исповеди,— вес эти люди очень смелы[203].
Верный любовник, честный игрок, мягкосердечный солдат или вояка. Говорят, они глупее всех.
Еврей, шутя с одним христианином, ударил его по щеке и посоветовал, чтобы тот по евангельскому учению подставил другую щеку. Но христианин повалил его на землю и сильно отколотил. Еврей сказал ему: «Это ты делаешь не по Евангелию». Христианин ответил: «Я это сделал по глоссе[204]». Еврей: «Я вижу: ваша глосса гораздо жестче, чем (как бы сказать) текст, и даже строже, чем сам законодатель».
