Тома вскочила на ноги:
– Я возвращаюсь.
Дым хмыкнул, тоже встал и заглянул ей в глаза.
– И чего это ты удумала?
– Она же их всех спасает. А они… Они ее ни в грош не ставят! Зовут невезучей. Да они же не разумеют, кто она, что делает для них. Они же не знают ничего!
Тома лихорадочно затолкала в дорожный мешок подаренное Нилой одеяло, запихала в котомку остатки скромного ужина.
Дым покачал головой, скрестил руки на груди.
– А ты, значит, придешь и все это им на голову вывалишь, да?
– Они должны знать! Они должны все знать! – Тома была готова расплакаться.
– Счастье мое, – Дым приобнял ее за плечи, – вспомни, о чем ты спросила Нилу, когда узнала о стеклах удачи?
– Не может ли она закончить… Стой! Ты же спал! Ты беспамятный был. Ты не мог слышать!
– Беспамятный не беспамятный, а все же повтори.
– Не можешь ли ты закончить войну, – прошептала Тома и отвернулась.
– Теперь понимаешь? – встряхнул ее Дым. – Думаешь, ты одна такая? Ее же на куски разорвут.
Тома молча кивнула. И, кусая губы, принялась распаковывать одеяло.
– Вон он! И ребенок с ним.
– Да тихо ты! Не маши руками, как флюгер. Хочешь, чтобы он тебя заметил?
Джос, прижимаясь к холодным камням стены, осторожно выглянул из-за угла. Альта была права: не дальше чем в двадцати шагах от них он увидел высокого жреца, укрытого плащом с капюшоном. Рядом с ним, держась за руку, вышагивал маленький мальчик. На вид ему было не больше десяти. Деревянные башмаки, потертые штаны, пузырящиеся заплатами на коленках, и свободно болтающаяся засаленная курточка с надорванным рукавом ясно говорили о том, что вряд ли во всем городе найдется хоть один человек, которому есть дело до ребенка.
– Ну что? Я ведь говорила, – прошипела Альта ему на ухо.
– Давай за мной, – сказал Джос и скользнул за угол.
Они с Альтой крались в тени домов, держась достаточно далеко от жреца, чтобы тот их не заметил, даже во время редких заминок на перекрестках улиц и переулков.
