– Не так уж парадоксально, как тебе кажется, – сказал я. – Согласись, смертельною болезнью мы называем то состояние человека, при котором природа его настолько поражена, что силы отчасти истощены, отчасти подорваны и не могут уже восстановить прежнего, обычного течения жизни, произведя некий благотворный переворот.
А теперь, дорогой мой, перенесем это в область духа. Посмотри на человека во всей ограниченности его сил и возможностей, на то, как действуют на него впечатления, как идеи овладевают всеми его помыслами и час от часу растущая страсть в конце концов лишает его рассудка и ведет в погибель.
Как бы отчетливо ни видел невозмутимый, благоразумный человек опасное состояние своего ближнего, тщетны будут любые попытки его увещевать несчастного! Так же как тщетны будут старания здорового человека, стоящего у постели больного, вдохнуть в страждущего хотя бы каплю бодрости.
Альберт объявил все это слишком отвлеченными рассуждениями. Я напомнил ему о девушке-утопленнице, которую недавно выловили в реке, и повторил ее историю:
– Славное юное существо, выросшее в удушающе тесном кругу каждодневных хозяйственных хлопот, в беспросветном домашнем рабстве, не знавшее иных радостей, кроме воскресных прогулок в скромном, доставшемся ценою долгих усилий уборе, в обществе таких же не избалованных судьбою подруг, да, пожалуй, танцев по большим праздникам, а еще живейшее участие в женских пересудах, коих предметом обыкновенно служит какая-нибудь ссора или сплетня… И вот пламенная натура ее чувствует вдруг таившиеся доселе желания, день за днем возбуждаемые лестью мужчин; прежние радости кажутся ей уже скучны, и наконец она встречает человека, к коему ее неудержимо влечет неведомое ей чувство и с коим она отныне связывает все свои чаяния, позабыв обо всем на свете, не слыша и не видя ничего вокруг, не чувствуя ничего, кроме него, единственного, неповторимого, сгорая от тоски по нему. Не испорченная пустыми забавами, привычными для ветреных кокеток, она устремляется к цели своей страсти прямою дорогой, она желает принадлежать ему, в вечном союзе с ним познать всю глубину счастья, коего ей так недостает, насладиться разом всеми радостями, по которым истомилось ее сердце. Расточаемые ее избранником обеты, которые укрепляют ее в самых смелых надеждах, пылкие ласки, разжигающие ее вожделение, совершенно ослепляют ее душу. Сознание ее затуманено, она словно парит над землей в предвкушении долгожданного блаженства, напряжение ее доходит уже до высшей своей степени; наконец она простирает руки, чтобы объять мечту… и тут избранник покидает ее… Окаменевшая, объятая ледяным бесчувствием, стоит она на краю пропасти; вокруг один лишь мрак, нет ни проблеска надежды, ни искры утешения, ни путеводной звезды! Ведь ее покинул тот, в ком полагала она всю свою жизнь. Она не видит бескрайнего мира, раскинувшегося перед нею, не видит многих других, могущих восполнить ее утрату, она чувствует себя одинокой, покинутой всеми на свете, – и вот, в слепоте своей, раздавленная страшной бедой, бросается она вниз, чтобы задушить свою боль в лоне смерти… Вот, Альберт, эта история случалась уже со многими! Скажи мне, разве это не подобно болезни? Природа не находит выхода из лабиринта спутавшихся, противодействующих друг другу сил, и человек умирает. И горе тому, кто, глядя на эту трагедию, говорит: «Безумица! Стоило ей немного подождать, довериться времени, и отчаяние отступило бы; другой пришел бы и утешил ее». Это все равно что сказать: «Безумец! Умер от горячки! Стоило ему немного подождать, пока силы его вернутся, жизненные соки вновь придут в равновесие, уляжется волнение крови, – и все было бы хорошо, и он жил бы по сей день!»
Альберт, которому и это сравнение показалось неубедительным, принялся возражать мне и в числе прочих аргументов привел следующий: я говорил всего лишь об одной простодушной девушке; человеку же разумному, не столь ограниченному, который видит шире и глубже, он при всем желании не находит оправдания.
– Друг мой! – воскликнул я. – Человек есть человек, и те крохи разума, коими располагает тот или иной, либо вовсе бесполезны, либо не играют особой роли, когда разгорается страсть и теснит его к границе человеческой природы. Тем паче ежели… Но об этом в другой раз, – сказал я и схватился за шляпу.
Сердце мое было переполнено от избытка чувств, и мы расстались, так и не поняв друг друга. Что, впрочем, неудивительно, ибо понимание меж людей всегда было редкостью.
