Лотта в ту ночь почти не спала; развязка, которой ждала она со страхом, наступила, наступила столь неожиданно и оказалась столь чудовищной, что ничего подобного она и предположить не могла. Ее прежде такая чистая и безмятежная душа содрогалась от ужаса, а бедное сердце разрывалось от тысячи разнороднейших чувств. Что же это было? Огонь Вертеровых объятий, все еще горевший в ее груди? Возмущение его дерзостью? Горестное сравнение ее нынешнего состояния с той непосредственной, простодушной невинностью и беспечной верой в себя, которые вдруг покинули ее? Как встретит она своего мужа? Как расскажет ему о происшествии, в коем не было ее вины, но о коем она все же не могла вспоминать без укоров совести? Они так долго молчали; как же ей теперь отважиться первой нарушить это молчание и в столь недобрый час поразить супруга столь неожиданной исповедью? Она опасалась, что одно уже упоминание о неурочном визите Вертера произведет в нем тягостное чувство, а тут еще это несчастье! Могла ли она надеяться, что муж увидит все нелицеприятным, не замутненным предвзятостью оком? Смела ли желать, чтобы он попытался прочесть обо всем в ее душе? С другой стороны, могла ли она лукавить перед лицом человека, перед которым душа ее прежде всегда была открыта и чиста, как хрустальный сосуд, и от которого никогда не хотела и не могла она утаить ни единого из своих чувств?
Все это смущало и тревожило ее; мысли ее вновь и вновь возвращались к Вертеру, который был для нее потерян, с чем никак не могла она смириться, которого она, увы, принуждена была предоставить его собственной судьбе и который, потеряв ее, потерял все.
Едва осознаваемое ею самою отчуждение, возникшее меж нею и ее мужем, тяжким бременем лежало на ее сердце. Они, оба столь разумные, столь благородные люди, из-за скрытого разлада, вызванного известными противоречиями, спрятались друг от друга в молчание; каждый все более уверял себя в своей правоте и в неправоте другого, и отношения их настолько усложнились и запутались, что развязать роковой узел именно в тот решающий миг, от коего все зависело, стало уже невозможным. Если бы счастливый случай вовремя подтолкнул их друг к другу в порыве внезапной откровенности, если бы любовь и взаимная снисходительность победили все недоразумения и открыли их сердца, тогда, возможно, нашего друга еще можно было бы спасти.
Следует упомянуть еще одно важное обстоятельство. Как явствует из писем Вертера, он никогда не скрывал своего видимо растущего желания покинуть сей мир. Альберт часто спорил с ним по этому поводу; не раз обсуждал он это и с Лоттой. Будучи непримиримым противником самоубийства, Альберт, впрочем, часто с несвойственным ему раздражением давал понять, что имеет основания сомневаться в серьезности намерения Вертера исполнить свое желание и даже позволял себе на сей счет некоторую иронию; его неверие в реальность угрозы сообщилось и Лотте. С одной стороны, это успокоивало ее, когда мысли ее обращались к сей мрачной перспективе, с другой же – это тоже мешало ей поделиться с мужем своими опасениями, в последнее время все более мучившими ее.
Альберт вернулся домой, и Лотта с неловкой торопливостью, происходившей от смущения, вышла ему навстречу. Он был невесел, дело, по которому ездил он к упомянутому чиновнику, осталось неразрешенным, так как тот оказался мелочным педантом и упрямцем. Плохая дорога усугубила его досаду.
Он спросил, нет ли новостей, и она поспешно ответила, что вчера вечером приходил Вертер. Осведомившись, была ли почта, он получил ответ, что на столе у него в комнате лежит письмо и несколько пакетов, и отправился к себе; Лотта осталась одна. Присутствие мужа, коего она любила и уважала, привело ее в иное расположение духа. Мысль о его благородстве, о его любви и доброте успокоила ее, ей захотелось быть рядом с ним. Следуя уже давно усвоенной привычке, она взяла свое рукоделье и поднялась в его комнату. Альберт, занятый почтою, распечатывал один за другим пакеты и читал присланные бумаги. Судя по выражению лица его, некоторые из них заключали не самые приятные известия. Она сделала ему несколько вопросов, он коротко ответил на них и, встав к конторке, принялся что-то писать.
Так в молчании провели они друг подле друга около часа, и на сердце Лотты вновь легла прежняя тяжесть. Она чувствовала, что ей едва ли достало бы сил раскрыть душу перед мужем, даже если бы он вернулся в прекрасном настроении; она впала в тоску, тем сильнее теснившую ей грудь, чем усерднее она пыталась скрыть ее и проглотить комок слез.
Появление слуги Вертера привело ее в величайшее смятение. Юноша протянул Альберту записку своего господина, и тот, повернувшись к жене, невозмутимо произнес:
– Дай ему пистолеты. Передай господину, что я желаю ему счастливого пути, – прибавил он, обращаясь к слуге.
