Тотчас пониже ступеней видны скамейки из камня.Ими обставлен родник, выбегающий резвой волною.Стены кругом не высоки, чтоб черпать удобнее было.Герман решился своих лошадей под этою теньюМиг задержать. Поступя таким образом, стал говорить он:«Слезьте, друзья, и ступайте разведывать: точно ль достойнаДевушка эта руки, которую ей предлагаю.Знаю, вы мне о ней не расскажете новых диковин;Будь один я теперь, немедля пошел бы в деревню,И судьбу мою милая в несколько слов бы решила.Вы ее легко отличите меж всеми другими:Верно, с ней ни одна воспитаньем сравниться не может.Кроме того, укажу на признаки чистой одежды:Красной поддевкой у ней обозначена выпуклость груди,Плотно черный корсет красивый стан облегает,Ворот рубашки лежит, опрятными складками собран,Так что рисует на белом округлость ее подбородка,Ясно и смело красуется всей головы очертанье,В несколько раз на серебряных шпильках навернуты косы,Синими складками ниже поддевки красуется юбкаИ на ходьбе обнимает красивую, стройную ногу.Только я вам говорю, и особенно стану просить вас:С девушкой вы ни полслова, не дайте заметить ей тайны:Слушайте только других, да что они вам порасскажут.Как наберете вестей отца и мать успокоить,Возвращайтесь ко мне, и дальнейшее мы пообсудим.Вот что выдумал я дорогой, ехавши с вами».Так говорил он. Друзья между тем поспешили к деревне,Где по садам, по домам и сараям толпилися людиКучами, вдоль же дороги стояли повозка к повозке.Подле возов лошадей и волов кормили мужчины,Женщины всюду белье по заборам и пряслам сушили,А у ручья, веселясь, плескались резвые дети.Так, пробираяся между повозок, людей и животных,Шли соглядатаи, вправо и влево смотря, не видать лиГде-либо образа девушки, сходного с тем описаньем, –Только напрасно: нигде не являлась прекрасная дева.Стала теснее вокруг толпа сгущаться, мужчиныПодняли спор за повозки, и женщины тут же вмешалисьС криком. В эту минуту старик почтенного видаК ним подошел – и немедля затихли шумные споры,Только знак замолчать он угрозой отцовскою подал.«Или несчастия нас, – восклицал он, – еще не смирили,Чтобы друг к другу мы снисходительней были, хотя быКто и на время забыл соразмерить свой каждый поступок?В счастьи взыскательны все: ужель, наконец, и несчастьеВас не научит не ссориться с братом, как в прежнее время?Чтоб заслужить милосердие, вы уступите друг другуМесто на чуждой земле и делите имущество ровно».Так говорил он. Все замолчали и стали покойно,Гнев усмиря, приводить в порядок скот и повозки.Слову чужого судьи внемля и в нем замечаяМиролюбивый рассудок, к нему пастор обратилсяИ, говоря, приступил с такой значительной речью:«Правда, отец мой! Покамест народ проживает тихонькоВ счастьи, питаясь плодами земли, дары приносящейС каждым временем года и с каждой новой луною,Все в то время само собою приходит, и всякийСам для себя и хорош, и умен, и живет, как живется,Тут разумнейший муж отличаться от прочих не может.Все событья идут тихонько обычной дорогой.Но лишь только нужда, расторгая условия жизни,Зданье веков подорвет, по садам пронесется и нивам,Жен и мужей, из жилища обычного выгнав, заставитДенно и нощно скитаться, с боязнью в душе, по чужбине, –Ах, в то время невольно к разумному все обратятся,И не напрасно теряет он мудрое слово совета.Вы не судьей ли, отец, между этим бегущим народом?
