отвешивая поклон, и расходясь с партнершей, с открытой улыбкой произнес он.
В этот момент его душа, что говорится пела. Он уже не первый год знаком с великой
княгиней. Было дело, пытался за ней ухаживать, и был отвергнут. Он был зол, и обижен, и буквально возненавидел эту женщину. Она же отвечала ему сдержанной
холодностью.
Потом де Вержи увидел ее там, в ее доме, когда она рассерженная как фурия,
обихаживала рану своего любовника. И именно в этот момент Гастон пропал. Ну или
стал на тот путь, что вел его к пропасти. И как следствие возненавидел этого выскочку
из Стрелецкой слободы, удостоившегося внимания этой чудесной женщины.
Ох с каким бы удовольствием Гастон вызвал бы Ивана и пронзил своей шпагой. Но… Он
не унизит себя подобным поединком. Пусть стрельцы и не относились к черни, все же
и дворянами они не были. Впрочем, главное даже не в этом. Его отчего-то не отпускало
ощущение, что княгиня никогда не простит убийцу этого щенка.
Де Вержи всячески старался привлечь к себе внимание Хованской. При этом памятуя о
своем конфузе, старался не больно-то усердствовать, предпочитая продвигаться
мелкими шажочками. Однако все тщетно. В ответ он неизменно получал все ту же
холодность.
И вот теперь княгиня не просто тепло с ним разговаривала. Она позволила себе
скабрезную насмешку в его адрес. И это означало только одно. Он избрал верную
тактику.
Впрочем, справедливости ради надо заметить, что виной столь радикальным
переменам в образе и привычках француза была далеко не только Хованская. Так уж
случилось, что ему все же стали известны кое-какие обстоятельства относительно
нескольких покушений на княгиню. Как стало известно и о роли, отводимой самому,
полковнику и другу цесаревича.
Признаться, де Вержи оставалось только удивиться тому, что после подобного Николай
оставил Гастона при себе. Этот взрывной мальчишка должен был тут же отринуть от
себя француза. Как впрочем, и остальных иностранцев. Но вместо этого, стал только
более сдержан, и несколько охладел к Европе. Вернее, стал более избирательным.
К примеру, поначалу загоревшись кораблями, он видел перед собой только
европейскую школу. Однако, после памятных событий, в Преображенском появились
сразу несколько корабелов. Двое русских, из Новгорода и Архангельска, испанец,
голландец и даже перс.
Николай возжелал создать корабль, который бы вобрал в себя решения разных школ. С
одной стороны, оно вроде выглядит и логично. Но с другой, де Вержи был абсолютно
уверен, что они ни до чего не договорятся. Вот ссориться, и спорить до хрипоты, у них
получалось очень хорошо.
Но вскоре Гастон понял, что ошибался. Нет. Корабелы-то как не ладили между собой, так и продолжали собачиться. Но Николай поместил в их среду одного
примечательного молодого человека. Выпускника московского университета, сержанта
Преображенского полка, и просто умницу, Афанасия Дробота.
Он был родом из старинного архангельского рода корабелов. И его стараниями из
хаоса противостояния различных школ, появились чертежи совершенно нового
корабля. По имеющимся выкладкам было видно, что он вобрал в себя разные черты.
Оставалось только понять, насколько это судно будет жизнеспособным.
Так вот. Стоило только де Вержи изменить свое отношение к Русскому царству, к самим
русским, и попытаться вжиться в новое общество, действуя весьма радикально, как это
тут же нашло отклик. Нет, не у наследника. У царя. Дмитрий вызвал Гастона к себе, и
самолично вручил ему свой указ.
Согласно полученной бумаге, полковнику де Вержи, за верную и беззаветную службу,
из царских земель выделялась тысяча десятин пахотной земли, с поместьем и
деревенькой. Вот так, в одночасье Гастон стал далеко не мелким землевладельцем.
И он не обманывал себя. Его верная служба тут вовсе ни при чем. Ну, или практически
ни при чем. В конце-концов, за нее он получал солидное жалование, куда большее,
чем в любой из европейских держав. Главным было именно его изменившееся
отношение к принявшей его стране.
Но какая все это ерунда! Лично для него куда важнее вот этот вечер. Этот лукавый
взгляд, насмешливая улыбка и недвусмысленные намеки на возможное мужеложство,
пришедшие на смену ледяной холодности. Сердце француза буквально пело от
хватившего его счастья.
Нет. Это еще не победа. И вообще неизвестно к чему приведут все его усилия. Но
дорогу осилит идущий. И пусть этот путь, подобен русской распутице. Он уже вырвал
ногу из липкой грязи, и наконец сумел сделать первый шаг к сердцу, этой
неувядающей русской красавицы.
Иван проснулся как-то уж очень легко. Вообще-то, довольно необычно. Ему не
нравилось ночевать в непривычной обстановке. Нет, если это в походе, то тут картина
совсем иная. Но когда речь о чужой постели, то нормально выспаться никогда не
получалось. А тут… Справедливости ради, он должен был признать, что даже дома не
просыпался столь отдохнувшим.
Вот уж ни за что не подумал бы, что подобное возможно в обычном гостиничном
номере. Впрочем, особо задаваться вопросами как такое возможно, он не стал.
Отдохнул. Вот и славно.
Сбежав со второго этажа он вышел на задний двор, где имелся колодец. Достал ведро
