— Вы не хотите играть, так и скажите! — голосом ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку, сказал, глядя на наши строгие, будто мы оба приходились ему отцами, лица Саша.
— Так и говорим! — практически в унисон сказали мы с Сергеем.
И после втроём громко рассмеялись.
— Вот был один у меня поборник нравов и приличий, а нынче же и ты, Александр Лукич, стал праведником. Скучно будет жить подле вас, — улыбаясь, со вздохом сказал Саша.
— А эта, дочь трактирщика… Ладная баба. Брехали, что был тут у неё кто-то, так она ему уды подрезала, кабы не ёрзал! — заговорщическим тоном рассказывал он мне одну из многочисленных историй, которые сочиняют люди вокруг Марты.
И вовсе, послушать многих, так дочь трактирщика непомерно блудливая и вообще безнравственная дамочка. А ещё бытовало мнение, что у Марты есть некий очень высокопоставленный покровитель, и именно потому не стоит ни брать силой девушку, ни грубить с ней.
И чего только не насочиняют все те, кому не посчастливилось быть к девушке ближе дозволенного приличиями. Но я-то знаю… Это мой реципиент такой старательный, что добился внимания местной красавицы. Прочим там ловить было нечего.
— Коли ссоры со мной не желаешь, то Марту не забижай! — строго сказал я.
— Да неужто! Мой брат — с местной Мартой⁈ — воскликнул Сашка. — Все токмо и говорят, что с ней были. Да смеются с них ужо. Ибо знамо дело, девка… Была девкой. И мой брат!..
Я как-то против воли посмурнел. Разошёлся братец, приструнить пора.
— Будешь об том говорить, Александр, вот ей-Богу, пожалеешь. Язык без костей, как я погляжу, — сказал я.
— Да нешта ж я? — развёл руками тот. — Токмо вот тут, по-родственному и говорю.
И я с трудом подавил в себе острое желание так, по-родственному, ответить ему оплеухой. Чисто в воспитательных целях.
Ещё часа три продолжалась наша встреча. В какой-то момент я уже подумывал над тем, как бы это в достаточной мере намекнуть, чтобы поняли родственники, что стоит и честь знать. Не говорить же прямо! Хотелось быть все же более тактичным, а не становиться токсичным.
Однако встреча оказалась куда как информативной, полезной. И вот что я узнал о себе от близких родственников…
Так, между моим отцом и дядькой пробежала… моя мама. Отец привёз ее то ли из Азова, то ли после участия в подавлении бунта Кондратия Булавина. И мама моя… татарка, да ещё и крымская.
Видно, женщина она жгучая, что даже братья рассорились из-за неё. А мой отец возьми да и обвенчайся с мамой, в то время как дядька в полюбовницы хотел её и был против брака. В какой-то момент я почувствовал себя чуть ли не бастардом. Но… мама не была какой-то девкой. То ли дочь бея, то ли еще к какой татарской элите относилась.
Не отец у меня, оказывается, а башибузук; казак, а не офицер. Впрочем, насколько я знал, у того же Кутузова был грешок, лет так семнадцать, татарского происхождения, и его, грех этот, он возил постоянно с собой.
Мама, конечно, приняла православие, и сейчас она никак не Гульнара, а Прасковья. Ну братья и рассорились, разделили наследное поместье, где большая часть и без того небогатой земли и крестьян отошла моему отцу.
— Ну всё, пойдём мы. Ты не хворай, Александр Лукич, да выправляйся. Коли в сей месяц не поедем, так зайдём до тебя. И ты, коли что, присылай до нас людей своих, — прощался Сергей Норов.
А вот кузен Алексашка Норов насупился. Не одолжил я ему денег. Точно — игрок и мот.
Как только родственники всё-таки ушли, прилетел мой ангелочек.
— Вот, передали вам! — сказала Марта, протягивая ладошку с небольшим листком бумаги.
Я взял записку, развернул. И было там написано только три слова: «Сие сделал Лесток». Ничего нового для меня, но вот кто же и с каким почином написал это? Мне скармливают Иоганна Лестока? Зачем? Впрочем, отвечать всё равно нужно.
Но… порой дела можно и отложить. Особенно когда так долго ждёшь. Получилось резко переключится от общения с братьями. Вопрос с местью на данный момент для меня превосходил все иные. Хотя… есть еще один вопрос, который не дает мне полноценно думать.
Я посмотрел на Марту. Она стояла, смущаясь под пристальным моим взглядом.
— Иди ко мне! — сказал я и притянул к себе девушку.
Общее состояние было сносным. А вот держаться более, смотреть, как ангелочек туда-сюда бегает возле меня, а я всё никак не польщусь на женскую сущность прекрасного создания, становилось невыносимо.
Я стал развязывать тесёмки на корсете девушки, но шустро не справлялся. Снова ждать? Тогда я начал в нетерпении задирать её юбки.
— Я сама! — тяжело дыша, сказала Марта и стала, также проявляя нетерпение, раздеваться.
Вот она явила моему взору часть себя обнажённой. Я прильнул к женским губам, одновременно давая волю рукам. Встал с кровати, чтобы уложить туда уже оказавшуюся полностью обнажённой женщину, сущего ангела, пусть и порочного, свергнутого с небес, но ещё не растерявшего своего сияния.
