Почему-то местные чекисты решили, что мне это будет интересно, и сводили на очень обстоятельную экскурсию. И показали, как происходит забор… Думал даже, что это так насмехаются надо мной. Правда, как сейчас вспоминаю, перед этим тот конный завод взял всесоюзную премию. Может, поэтому и решили показать успехи области. Ну за одно и посмеятся, что не исключено.
— А отчего же не забираете свои деньги на покупку поместья? — не отрывая взгляда на рисунки, спросил граф.
— Всенепременно приду! К вам? — отвечал я.
Откуда мне знать, к кому приходить и требовать свои обещанные две тысячи. Нет, если бы их не нужно было использовать исключительно по назначению, для покупки себе геморроя, то уже давно все узнал бы. А так… Покупка поместья в бурлящих бунтовских регионах, словно выкинуть деньги.
— Прибудете перед отбытием своим в экспедицию ко мне. Будут и деньги и поручение, — сказал Бирон и такое у него было лицо…
Прям благодетель, будто бы ждал, что руку стану целовать. Неужели не понимает, что две тысячи рублей, данные мне на поместье — это выброженные деньги? Я узнавал, можно, ближе к Новгороду, за эти деньги купить более-менее поместье с небольшой деревушкой.
— Ну будет нам. Государыня ждёт, — будто бы оправдывался Бирон. — С вами свяжутся, господин Норов. И не печальтесь. Если то, что вы мне дали, сработает… Я умею быть благодарным.
Граф резко поднялся и вышел из беседки, в которой мы с ним разговаривали. А я подумал о том, что всё же не прогадал, решив предоставить такую информацию из будущего профессионалу.
Пусть в России появится ещё больше добротных лошадей, пусть она станет вровень с другими державами в этой области. Но, а в том, что Бирон способен это сделать, сомнений не было. Это фрегат не построят, или жалование офицерам не выдадут, а на бироновские конюшни в казне всегда найдётся немало денег. Рассчитываю, что какая-то горсть песка из этой финансовой горки окажется и в моём кармане. Желательно, чтобы песочек был золотым.
Петербург
28 июня 1734 года
— Вы машете шпагой, словно медведь схватил бревно. Вы же, русские, почитаете медведя? Но фехтование — это не с бревном, это с тростиночкой, с изяществом! — отчитывал меня сеньор Франческо Манчини. — Движение — основа всего. Вы же камень, булыжник неповоротливый.
Я спокойно принимал все колкости, больше схожие на оскорбления, прекрасно понимая, что в ряде случаев без подобного крайне сложно обойтись. Тем более, если мастеру фехтования на самом деле попался такой, казалось бы, труднообучаемый ученик.
Действительно, по сравнению с тем, как изящно умеет танцевать со шпагой в руках, даже с боевой, тяжёлой, Манчини, я больше похож на медведя с оглоблей. А вот итальянец у меня ассоциируется с прыгающим зайцем. Правда, таким, ушастым и злым, способным тактикой тысячи порезов завалить даже крупного хозяина леса.
Третий день кряду я только и делаю, что тренируюсь, причём, не только в фехтовании. Приходится ещё и танцы разучивать. Не за горами бал, и я ещё несколько дней назад мог бы изрядно смутиться, если бы какая-нибудь дама в череде своих приглашений на танец записала меня на менуэт. Ещё гляди, произошёл бы какой-нибудь неприличный конфуз с менуэтом.
— Господин Норов, но минует — это танец, — сказала бы мне дама.
— Ты давай, милая, не отвлекайся, — потребовал бы я у нее, осматриваясь, чтобы к занятым нами кустам никто не подошёл.
Теперь я, по крайней мере, отличаю менуэт от польского танца, он же полонез. Не могу сказать, что эта наука такая уж и лёгкая. И лучше бы в это время был распространён вальс. Вот его когда-то моя жена заставила разучить.
Манчини с видом превосходства ходил вокруг меня со шпагой, положенной на плечо. Позер, ничего не скажешь. И будь он хоть чуть менее профессиональным, приказал бы солдатам дать плетей макароннику, да в шею гнать. Но он Мастер!
— Атакуйте меня! — потребовал итальянец.
Я сделал ложный замах, показывая, что буду проводить атаку в голову. Однако Манчини ушёл чуть в сторону и попытался нанести мне учебной шпагой удар в корпус. Но и у меня сработали рефлексы: я крутанулся на правой ноге, становясь боком к своему сопернику, и шпага итальянца прошла мимо, предоставляя мне выбор, куда наносить следующий удар. Франческо Манчини оказался уязвимым для моей следующей атаки.
Наставник лихо ушел с траектории моего удара, сам показал открытое мой бок, болезненно ударив туда учебной шпагой. Опять же он победил.
— Я определённо не могу понять. В своей практике ещё такого не встречал. Вы быстры. Но что ещё важнее, мгновенно принимаете решение, будто бы навыки у вас отточены до совершенства. Но вы нисколько не фехтовальщик, — невероятно ловко уйдя от моей очередной атаки в сторону, пристально посмотрел на меня итальянец и стал размышлять.
Вот и пригодилось моё знание испанского языка. Именно оно позволило нам полноценно общаться между собой. Манчини не знал немецкого, уж тем более английского. Моё же владение французским языком или голландским пока что оставляет желать лучшего. Но оба мы знаем испанский.
