Мы выпили. Потом ещё выпили. Нужно было достичь той стадии опьянения, при котором девушка перестаёт быть хозяйкой собственного тела, но становится пленницей собственных потаённых желаний. Конечно же, если Елизавета Петровна пришла ко мне, то упустить такую возможность, не предаться с ней плоским утехам, просто нельзя. Став её любовником, я могу получить какие-то преференции. И одним из моих условий было, чтобы меня продвигали по службе. Но, как бы не отгрести проблем.
Нельзя недооценивать женскую обиду, особенно если эта женщина — дочь Петра Великого. Если я буду плох, то это может стать достоянием общественности ещё быстрее, чем если я буду хорош с Елизаветой. И тогда можно получить такую славу!..
Ведь в этом мире, впрочем, как частично и в будущем, ценится не только смелость в бою или решительность дуэлянта. Немаловажным фактором являются и победы мужчины на любовном фронте. Да, галантный век ещё не наступил. Но он уже рядом, как минимум, одна из ярких представителей этого века с распущенными нравами, одна привлекательная особа, сидит сейчас напротив меня.
— Елизавета Петровна, позвольте вас так называть? — спросил я и, дождавшись безмолвного кивка, продолжил: — Позволите ли мне немного приодеться?
Ох, какое же недоумение было в глазах Лизы! Наверняка она ожидала, что я предложу скорее ей раздеться, чтобы соответствовать моему виду. И видно, что предложения ждала.
— Как вам будет угодно! — даже не скрывая своей обиды, произнесла цесаревна. — Сейчас уже поздно. Может быть, мне уже пора отправиться спать?
Ничего, я ведь только с ней играю. Еще один раунд, и начнутся уже взрослые игры.
Я накинул на себя камзол, до этого надел рубаху, натянул панталоны. После чего налил полный бокал шампанского себе и своей гостье. Мы оба выпили вино залпом, не соблюдая приличествующую церемонию пить по чуть-чуть.
— Я встретил вас, и всё былое… — стал я читать стихи, а Елизавета Петровна закатывала глаза от наслаждения.
За неимением интернета и особого выбора в развлечениях, стихи, которые я читал Елизавете Петровне, могли показаться ей столь сокровенными, такими чувственными и необычными, что даже, если бы она не была особенно чувствительной особой, всё равно вдохновилась бы великими строками великого произведения.
— Это очень хорошо. Вы пишете вирши так, как никто иной. Ну, что вы предложите ещё, кроме таких сокровенных слов? — женщина уже напрямую говорила, чтобы я переходил к делу.
Еще немного и плод будет перезрелым, цесаревна начнет думать, зачем она пришла, в конечном итоге, психанет и уйдет. Так что пора бы начинать взрослые игры.
— А давайте с вами сыграем в карты, — предложил я, извлекая из кармана заранее приготовленную колоду.
На лице Елизаветы Петровны вновь отразилось недоумение. Она посмотрела на меня с сомнением, разве сейчас время для игр в карты? Да и, насколько мне известно (спасибо знаниям из XXI века), будущая императрица Российской империи, если только я не повлияю на её становление, не любила карты.
— Предлагаю вам сыграть на раздевание. По очереди тянем карту, и чья карта менее значительна, тот снимает что-либо с себя, — сказал я.
На лице Елизаветы Петровны вначале появилось смущение, затем возмущение, а потом понимание, зачем всё-таки я облачился в одежду.
Она не ответила. Но, когда я протянул колоду, рука Елизаветы Петровны моментально рванулась к карте и вытянула всего лишь двойку. Я даже где-то похабно посмотрел на неё, предвкушая, что сам начинаю раздевать царевну. Инетерсно, а позовет она для того, чтобы платье снять служанку?
Когда одевался, я украдкой взял карты из буфета и немного их подтасовал. Совсем чуть-чуть, но так, что три элемента одежды Елизавете Петровне придётся снять первой. Так и случилось.
Уже через десять минут игры я вновь был в одних портках, а Матрена помогла снять цесаревне платье. Ну куда же ей, дочери Великого Петра, раздеваться самостоятельно! И слуг тут, как мне кажется, даже не стесняются. Они… как пылесосы, кофеварки — механизмы, выполняющие свои функции, но не более.
Но это же не так, и то, как смотрела на меня Матрёна, подтверждало человеческую сущность девушки. Как же она посматривала на Елизавету! Наверное, даже с ненавистью. У меня сразу же закрались мысли, а не сделать ли Матрёну засланной казачкой в свите Елизаветы Петровны? И мысль на удивление, и после показалась мне здравой.
— Пошла прочь! — когда Елизавета осталась в одной ночной рубашке, слегка просвечивающейся в свете четырёх зажжённых свечей, цесаревна с яростью прогнала служанку.
— И как нынче? Кто из нас выиграл? — на то, что я остался в одних портках, а женщина, сидящая напротив, была лишь в одной ночной рубашке, спросила Елизавета Петровна.
— Победила любовь! — провозгласил я.
Поднявшись со своего стула, я решительно направился к женщине. Елизавета томно дышала, её груди, большие, но не утратившие формы, подрагивали в предвкушении.
— Встань, иначе мне будет неудобно, — могло показаться, что я дерзок с цесаревной, но я потребовал это.
