— Ещё, матушка, — как ни в чём не бывало, продолжал говорить Бирон, лишь только дождавшись, когда показной гнев государыни начнёт сходить на нет. — Я предлагаю уже сейчас разослать всем, кто принял подданство Вашего Императорского Величества, требование предоставить на войну с турками своих воинов. Так мы резко уменьшим военные возможности башкирцев — и в одночасье увеличим наше войско. Ну а коли они не придут, то выходит, воля ваша не выполнена. Придется им начать свой бунт раньше, не подготовленными и без договоренностей друг с другом.
— Зачем мне толпа неуправляемых бандитов? — не дождавшись реакции императрицы, выкрикнул недовольный Миних.
Фельдмаршалу явно не понравилось то, что герцог пытается влезть в дела армии — в вотчину Христофора Антоновича Миниха. И пусть он чаще всего холоден и безэмоционален на аудиенциях. Но Бирон нынче так раздражал Миниха только лишь своим видом, своей манерностью, что фельдмаршал начинал терять самообладание.
Государыня грозно посмотрела на фельдмаршала, уже назначенного командующим русскими войсками в будущей, запланированной на следующий год войне. Посмотрела, намекая на то, что, казалось бы, хладнокровный Миних зря вновь проявил нетерпение и лишние эмоции.
Между тем, одарив Миниха уничижительным и ненавидящим взглядом, герцог продолжал свой доклад. И чем больше он говорил, тем более удивлённые взгляды ловил на себе.
От Бирона никто не ожидал такого глубокого погружения в проблему. Некоторые и вовсе думали, что он умеет только погружаться в… Впрочем, о таком даже и думать опасно.
О половине из того, чем живут и о чём думают башкирцы, казаки, заводчики на Южном Урале, даже бегущие в те края старообрядце, присутствующие вельможи и представить себе бы не могли. Оттого глаза придворных чиновников всё расширялись, когда они слышали о многочисленных проблемах, что могут возникнуть в том регионе.
— Ваша Светлость, а не скажете ли вы, отчего ранее мы о всех тех сложностях не знали? — спросил обергофмаршал двора Рейнгольд Лёвенвольде.
Спрашивал он аккуратно: с одной стороны — явно поддевая императорского фаворита, намекая на то, что Бирон ранее никогда не интересовался делами башкирцев или даже уральских заводов. Однако с другой стороны обращаясь к Эрнсту Иоганну по титулу, а мог бы обойти этот момент каким-нибудь хитрым оборотом.
В отсутствии Андрея Ивановича Остермана Лёвенвольде было сложно. Тем более, что в Совет при императрице были введены две новых фигуры: Черкасский и Волынский. И не понять до конца, останутся ли они тут. Если да, то партия Левонвольде-Остерман сильно потеснится. И не время ссориться с Бироном.
Не время для обергофмаршала вовсе высовывать голову из общего ряда.
— Для того, чтобы разобраться в проблеме, мною был в те места послан человек. Так что теперь я имею обстоятельный отчёт о том, что творится и на башкирских землях, и на землях киргизов, — решительно сказал герцог, а после подвёл итог всему сказанному: — Посему предлагаю, полагаясь на волю Вашу, Ваше Императорское Величество, отправить генерала Александра Ивановича Румянцева в те края, наделив его сразу тремя полками драгун и ещё каким-либо конным полком — дабы по степи перемещался он споро. Нужно и силу показать, что не дремлем мы, и явить милость нашу. Кондици… Договор потребен.
Бирон чуть было в присутствии государыни не произнес запретное слово: «кондиции». После того, как Анна Иоанновна разорвала договор, те самые кондиции, что сама же и подписала, которые ограничивали ее власть, само слово это было под запретом, будто было злым заклинанием.
— А с Татищевым-то что делать? — озадаченно спросила государыня.
— Пригласить его в Петербург! — сказал до того скромно молчавший и сидевший в сторонке впервые приглашённый на такие посиделки будущий кабинет-министр Волынский. — Пусть приедет, да доклад учинит, како на юге Урала живется. Ну а тут и взять его, ежели лжу станет говорить.
Гавриил Романович Головкин уже как месяц назад почил, а на его место так никого и не утвердили. Однако, следуя поговорке «свято место пусто не бывает», на совещание при императрице и был приглашён Артемий Петрович Волынский.
Он пока лишь молчал, вникал во все обстоятельства и, более чем кто-либо другой, внимательно слушал своего покровителя Эрнста Иоганна Бирона.
Волынский слушал, уже размышляя о том, как бы избавиться от покровительства герцога. Будучи честолюбивым и самовлюблённым, он думал, что один лишь он понял: Бирон словно бы говорит не своими словами, чужими выражениями — а значит, озвучивает чужие мысли и выводы.
Но Артемий Волынский ошибался. Все, даже императрица, которая знала своего фаворита ничуть не хуже, чем Бирон ее, быстро смекнули: во всём этом докладе отовсюду торчат уши Александра Лукича Норова.
Вот только государыня не будет об этом говорить вслух, так как в свете всех событий ей необходимо было показать своего фаворита как умного и деятельного чиновника. С гвардейского капитана не убудет, а Бирон покажется важным и нужным для России человеком.
