— Они спутали меня с братом, говори, что я гвардейский офицер, — на башкирском языке, путаясь, частью и с русскими словам целовал и шептал Норов. — Если поняла, поцелуй мне руку.
Девушка поцеловала.
Норов отстранился. Он любовался Гильназ. Она была в красном наряде, закрывающим все, даже лицо. Бесформенный наряд, но это не мешало Александру видеть за одеждами свою любимую.
— Когда будет ответ от твоей правительницы, Гильназ уедет с тобой, или с кем другим от твоего имени. Ее, как женщину, не брали. Не портили товар. И тут, во дворце, не тронут. Но тебе полгода, не больше. Потом она станет наложницей… Всех стражников, — сказал вельможа, передал бумаги Норову.
— Не беспокойся за свою женщину. Беспокойся за то, чтобы твоя правительница решила с нами торговать вашим оружием, которым вы османов бьете малым числом, — сказал хан, усмехнулся. — Женщины… Они зло, они делают великих воинов слабыми.
Норова вывели из дворца, но не оставили без сопровождения. Лишь только предупредить друзей-башкиров осталось. И бежать стремглав в Петербург. Падать в ноги Анне Иоанновне, просить. Или же просить своего брата. Он поможет… Он же не такой, как другие, он верит в людей. А потом… Александр Матвеевич готов быть хоть бы и рабом, но только у своего брата.
Инновации в сельском хозяйстве могут изменить мир, но они требуют смелости и решимости.
Норман Борлауг
Поместье неподалеку от Каширы.
10 августа 1735 года
Я смотрел на них, они не смели смотреть на меня. Мужики в руках мяли шапки, неизменно пялились в пол. Смущались. Так, только украдкой, словно исподтишка, когда уж никак было невозможно совладать с любопытством, поглядывали, рассматривали скудное убранство небольшого охотничьего домика на окраине моих земель.
Домик этот был хоть и скуден своим убранством, сравнительно аскетичный, но для поистине нищих крестьян наверняка мог показаться роскошным. Пусть смотрят. А то, если они увидят убранство, пусть и лишь некоторых, комнат в больном усадебном доме, так вовсе обомлеют. Не рассматривали эти люди комнаты вельмож российских. Вот где…
А касается охотничьего домика, так он мне вовсе не нужен? Нет, охоту я люблю. Любил в прошлой жизни. Но для того, чтобы полюбить это занятие вновь, мне необходимо побольше свободного времени. Мне вовсе кажется, что охотой в этом времени могут заниматься только сибариты. Люди, которые прожигают свою жизнь.
Если уж когда придётся свободного времени вдоволь заполучить, так лучше уж построить какую добротную, но небольшую заимку. А эти строения использовать более рационально. Тут же мало того, что дом на семь комнат, так и добротные пристройки к нему.
Есть тут склад. Выполненный из кирпича! Тут же конюшня, из которой недолго сделать добротную кузницу. Так что я всерьёз рассматривал вариант, чтобы мастера Фому и его домочадцев переселить в охотничий домик. Как минимум, это сэкономит мне деньги на строительстве новых зданий и сооружений под завод. Максимум — нужно будет построить ещё один цех.
— Ну, мужики, как живётся? — спросил я, наблюдая, что, кроме меня, разговор начать некому.
Тишина была мне ответом. Активисты от селянского сообщества оказались не такими уж и активистами. Насколько же это разнилось с тем, как резко со мной разговаривал кузнец. Я видел в мужиках хозяев. Наверняка в своих коллективах они даже грозные, кажутся могучими.
— Не молчать! Барин спрашивать вы, — попробовал мужиков сподвигнуть на диалог управляющий.
— Так с Божьей помощью и живём. На Господа и на тебя, барин, уповаем, — сказал один из мужиков.
Он и выглядел, и был одет чуть получше остальных. Уже то, что имел начищенные сапоги и не самый худой картуз, выдавало в мужике зажиточного крестьянина или ремесленника.
Сразу, как я увидел эту крепостную «элиту», то ужаснулся предположить, как же будут выглядеть те, кого следовало бы отнести к селянской бедноте. Эти-то были одеты в безразмерную одежду. Вместо поясов подпоясывались верёвками. Рубахи имели хоть бы и без пятен, но словно грязные, серые. Штаны также казались безразмерными, или размеров так на пять больше нужного. И ни одного мужика не было с пухлыми щеками.
— Вот я нынче подумаю, что всё у вас хорошо, да с такой уверенностью и поеду в свой барский дом. И ничего доброго для вас не сделаю, — начиная раздражаться отсутствием диалога, говорил я. — А разве же не вижу, что живёте вы в худых домах. Разве не замечаю, что дети ваши босые и голые бегают. И даже девки, которым уже скоро под венец идти, и те одёжи доброй не имеют.
— Извечно так было ж. Токмо старики и бают, что ещё при их дедах жилось лучше. А мы привыкшие, — говорил всё тот же мужик в сапогах и в картузе. — Если барин, подсобишь с зерном, как бы дети с голоду не помирали по весне. Да кабы до первой травы дожить, и молиться за тебя будем пуще прежнего.
Мда… Борец за социальную справедливость внутри меня взвыл. Хотелось прямо сейчас отдавать указания, чтобы открылись два хлебных амбара, оба наполовину полные. И чтобы раздать всё то, что имеется в моей усадьбе.
