И вот он грянул наконец счастливый день! Платье-роба, бархатное, с золотыми листьями по подолу, сидело на Клеопатре прелестно. Сестра хотела было другое купить – цвета молодого салата, но Матвей определенно сказал: «Государыня любит яркие цвета, в салатовом ты будешь белой вороной». Варвара Петровна собственноручно обвешала племянницу семейными драгоценностями и всунула в руку старинный веер. После того как брови были насурмлены и румянец наведен, Матвей внес последний штрих – посадил на подбородок сестре крохотную мушку из тафты (в Париже все так носят!). Сия мушка для знающего глаза означала – люблю, да не вижу.
– Да пристало ли подобное девице, коли она впервой при дворе? – усомнилась Варвара Петровна. – А впрочем, пусть. Давно я на людях не была. Если на других девах сделанные родинки увидим, то и ладно. А в противном случае пальчиком эту муху соскобли, и все дела.
Гайдуки в галунах, буклях и шелковых чулках снесли Варвару Петровну в карету. Кресло везли на бал в специальной телеге. В большое разорение вверг тетушку этот бал.
Торжество происходило в огромном помещении, построенном к празднованию годовщины. Тысячи свечей освещали высокую залу, поделенную кадками с померанцевыми деревьями на три части. Центральная, наиболее широкая, предназначалась для танцев, а с двух сторон померанцы образовывали как бы аллеи, там стояли канапе для отдыха. В торце одной из аллей расположился оркестр. Пели виолы, гудел голландский рожок, и громко звенели бубны. Публика была роскошная. Присутствовала государыня, весь ее двор и иностранные министры с посольскими. В смежных с залой комнатах стояли столы, там подавали чай, кофий, воду со льдом. Что касается более крепкого пития, то за него надо было платить самим.
Варвара Петровна три раза велела слугам переносить свое кресло. Надобно было так усесться, чтобы видеть все происходящее, но и не мозолить глаза гостям своим скорбным видом. В конце концов она разместилась у входа в одну из померанцевых аллей, а чтобы дамам путь не загораживать, – при их обширных фижменах они в дверь-то входили боком, – слугам велено было оттащить в сторону кадку с деревом.
Начались танцы. Клеопатра от обилия впечатлений забыла быть изящной, а стояла возле кресла тетки столбом и только спрашивала шепотом: а это кто? а это что за господин?
Матвей чаще всего отвечал – не знаю, он сам первый раз был в столь представительном обществе. Выручила, как всегда, Варвара Петровна, вернее, одна из ее знакомых дам. Стоило этой даме назвать имя, как тетка тут же перебивала говорившую и сама рассказывала племяннице подробности.
– Кто эта красавица?
– Цесаревна Елизавет…
– Это, Клёпушка, – тут же встряла тетка, – младшая дочь славного государя Петра Великого. Сестра ее, Анна, герцогиня Голштинская, – помре. Елизавета теперь наследница трона.
Матвей быстро и бесцеремонно закрыл тетке рот рукой: «Вы что говорите-то?» Варвара Петровна и сама сообразила, что сболтнула лишнее – не может быть цесаревна Елизавета наследницей, если таковой уже назначена племянница государыни, Анна Леопольдовна Мекленбургская… А уж если точной быть, то и она не наследница, а наследником будет ее еще не рожденный сын. Ух, мозги сломаешь… Тетка закрылась веером, осторожно посмотрела по сторонам. Вроде никто не слышал, хорошо, что высказывала она свою крамолу шепотом.
А цесаревна Елизавета была чудо как хороша. Ей исполнилось в ту пору двадцать пять лет. Формы ее уже утратили девичью худобу, цесаревна была склонна к полноте, но танцевала она лучше всех, голубой бабочкой порхала по зале. А уж личико хорошенькое, талия – пальцами обхватишь.
– Говорят, ей живется несладко, – шептала тетка в ухо племяннице. – У нее свой двор у Смоляного двора…
Клеопатре не хотелось слушать сейчас обо всех этих подробностях, ей бы на бал посмотреть, но Варвара Петровна цепко хватала ее за руку и тянула к себе, нагнись, расскажу…
– Потом, тетушка, потом, дома… Кто эта грустная дама?
– Так о ней и речь. Это Анна Леопольдовна, которой предстоит родить наследника. А вон у колонны и отец будущего наследника стоит. Но у них еще до свадьбы дело не дошло.
Жених юной Анны, девятнадцатилетний принц Брауншвейгский Антон-Ульрих, с трудом переносил любопытные взгляды всего зала. Худой, небольшого росточка, не только застенчивый, но и испуганный, он не принимал никакого участия в общем веселье. Тетка сказала, что он только недавно приехал в Петербург. Клеопатре вдруг стало его жалко. Мерзнет, наверное, в нашем климате, вон какой бледный…
– А это Бирон! – Варвара Петровна дернула за руку. – Один раз на него глянь и отвернись. Говорят, от его взгляда дамы в обморок падают. Стра-ашный взгляд у благодетеля!
– Тетуш-шка, – прошипел Матвей. – Что вы плетете?
По счастью, его муки тут и кончились. Первый же представленный Клеопатре кавалер увел ее танцевать. Матвей немедленно оставил тетку и отправился в смежное помещение смочить горло.
