Он пошел в отдел одежды, снял с крючка бейсболку в защитных цветах и напялил на голову.
– Так лучше? Как считаешь, сойду за бандита?
– Немного лучше.
Беньямин взял на стенде темные очки, нацепил на нос и выпятил подбородок.
– Совсем другое дело. – Лиза подняла большой палец. – Вылитый бандит.
Лео наелся и мирно посапывал у нее на руках.
– Значит, у тебя есть шанс переспать с бандитом.
– Ну вот! Только что протестовал – не показывай грудь, а теперь что? Предлагаешь заняться любовью прямо тут? Уже вынимаешь прибор?
– Могу, конечно, и вынуть, но только нас сразу лишат вида на жительство и вышлют из страны.
Лиза притворно охнула и торопливо застегнула блузку.
– А я-то сижу и всех соблазняю.
Беньямину стало не по себе. Он вдруг сообразил, что после рождения ребенка у них не было секса. Пеленки, постоянный крик, хронический недосып – и желание постепенно исчезло, испарилось, как воздух из проколотой шины.
Так можно ее и потерять. Он на многое готов, только не на это.
– Давай подержу его. – Он снял бейсболку, положил на место очки и осторожно принял малыша. – А ты пока набери еще книг. Пусть читают.
– А чему отдавать предпочтение? Кулинарным книгам или кровавым детективам?
– Думаю, научиться готовить старикам не повредит.
Лиза прыснула и покатила тележку по магазину. Беньямин осторожно, чтобы не потревожить Лео, откинулся на диване. Такой маленький, а уже тяжеленький.
Краем глаза следил за Лизой, как она с безмятежной улыбкой переходит от одного книжного стенда к другому. Лиза есть Лиза – тут же отходит. В ее картине мира нет места для злопамятности.
Ставшие заметно круглее после рождения Лео ягодицы соблазнительно подрагивают при каждом шажке.
Ну нет. Сегодня вечером он не провалится в сон, как обычно. И ей не позволит.
Беньямин мысленно снабдил проект детальными эротическими иллюстрациями и вздохнул.
Небо такое синее, что режет глаза, как пламя газовой горелки.
Сколько времени продолжался их роман? Всего ничего. Никаких обещаний, никаких клятв, он ничем не связан, может растереть ее между пальцами, как муравья. Один звонок главврачу – и все папки из ее кабинета будут вынесены в коридор, а она отправится на Кейп-Код осваивать отцовские газонокосилки. Невозможно. Невозможно вырвать сердце и рассчитывать, что кровь как ни в чем не бывало продолжит бег по сосудам. На набережной Чарлз-ривер полно народу. Трехколесные детские коляски с невероятной скоростью катят перед собой неутомимые джоггеры, мальчишки на скейтбордах, няни с детьми – все с наушниками-затычками. Какой-то любопытный малыш побежал к канадским гусям, пасшимся рядом со скамейкой, на которой сидел Дэвид, – так близко, что он, если бы захотел, мог их погладить. Но бегущий мальчишка – это слишком. Красавцы-гуси суетливо захлопали крыльями и улетели.
Что, собственно, он здесь делает? Совершенно чужое место. Может быть, сразу уехать в Нью-Йорк? Селия даже и не подумала позвонить и объясниться. Или хотя бы прислать сообщение. А прошло уже полчаса.
И что она может сказать в свое оправдание? Ну да, ее отец несколько наверняка очень тяжких для нее лет был неизлечимо болен, а теперь он практически здоров. Дэвид работал с альцгеймером уже почти двадцать лет, он прекрасно понимал, каково это – наблюдать, как тает на глазах любимый человек, и осознавать свое бессилие. Видеть, как исчезают привычные с детства черты, будто они были нарисованы на песке, а теперь их раз за разом смывают набегающие волны времени. Как проявляется на лице восковое безразличие. И все происходит мучительно медленно. Наверное, лучше было бы, рухни все мгновенно. Фибрилляция, массивный инсульт, даже несчастный случай – и все кончено. Тяжело? Разумеется, очень тяжело, но все же не так больно, как эта многолетняя пытка.
Человек должен умирать достойно, а болезнь Альцгеймера лишает его этого права.
Нет… понять, конечно, можно. Селия готова на все, чтобы вернуть отца к жизни. У нее больше никого нет. Все умерли. А теперь? Что у нее осталось?
Он выбросил бумажный стаканчик и пошел к реке. Довольно крупная галька у воды почему-то напомнила ему детство – как он бегал босиком по таким камушкам, а мать морщилась с каждым шагом, возвращалась и надевала резиновые тапочки.
На мостках столпились подростки из парусной школы. Сейчас рассядутся по маленьким яхтам и поплывут изучать основы морского дела. Что там – шкоты, фалы, утки… Дэвид невольно усмехнулся, осознав, насколько скудны его знания.
Вернулся к дому, подумал, постоял несколько секунд в нерешительности, остановился у черной двери подъезда и набрал код.
Нет. Он не может ее потерять.
Дверь не закрыта. Увидев опухшее от слез лицо Селии, Дэвид зажмурился и рванулся к ней. Она, не глядя в глаза, обхватила его за шею и привлекла к себе.
Потом она положила голову ему на грудь, и они долго лежали не шевелясь. И он, гладя ее волосы, с удивлением понял, что все гневные фразы, которые он собирался произнести – мол, она подорвала его веру в людей, разрушила фундамент, на котором построен его мир, – что все эти справедливые упреки уже никакого значения не имеют.
