– Мышцы у тебя совершенно окоченели, – сообщил он. – Как у трупа. Трупное окоченение.
Шутка, конечно, но, с учетом момента, более чем неуместная.
Адам уже неделю не мог расслабиться. Появляющиеся в печати подробности массового расстрела детей только усиливали тревогу. А как себя поведут другие пациенты? Преследовало почти забытое с детства ощущение: по коже ползут мурашки.
За всю неделю единственная радость – позвонил Матьё и пригласил в кафе. Никаких извинений – дескать, прости, долго не давал о себе знать, не звонил и не отвечал на звонки.
Матьё смотрит на их отношения совершенно по-иному, он с самого начала дал понять, что отношения отношениями, но свобода прежде всего. Даже не с самого начала, а еще
Тем не менее у Адама то и дело возникало ощущение, что все эти увертки – пустые слова, своего рода бравада. Никаких сомнений, Матьё и в самом деле рад его видеть. Они пообедали в любимом ресторанчике Матьё, причем Матьё даже не пытался скрыть их отношения, хотя в этом кабачке его знала каждая собака. Потом выпили по стаканчику кальвадоса в баре напротив. За стойкой Матьё прижался к нему так, что Адам почувствовал слабость в коленях.
– А сейчас ко мне, – шепнул Матьё и со стуком впечатал в стойку бокал в виде тюльпана с толстым, чуть не двухсантиметровым, донышком.
– Слышала, слышала – вы опять переругались.
Селия постаралась улыбнуться, все-таки Адам видит ее лицо. Дэвид буквально свирепел – Адам по-прежнему рассматривал случившееся как наихудший возможный сценарий. Она боялась, что Адам очень переживает, но тот был на удивление спокоен. И разговаривал вполне шутливым тоном.
– Чепуха, – сказал Адам и улыбнулся в ответ. – Дэвид просто-напросто был не в настроении. Можно понять: до этого он скользил на волне успеха, как серфингист, и надо же – удача не то чтобы изменила, но напомнила, насколько непостоянна ее любовь.
Сказал – и застеснялся цветистости выражения.
Он коротко постригся и стал похож на школьника. Такую стрижку называют “под бобрик”. И одет необычно: какое-то флисовое худи со шнурком на шее, совершенно не его стиль. Впрочем, Адам даже в мусорном мешке с прорезью выглядел бы голливудским красавцем.
– Мы все под дамокловым мечом, – сказала Селия задумчиво. – Если это какое-то неведомое побочное действие препарата…
– Пусть даже и не побочное, но как-то связано. Возможно, есть факторы, о которых мы понятия не имеем.
Именно про эти бесконечно повторяющиеся сомнения и сказал Дэвид – мол, Адам уперся как осел.
–
– Тебе виднее. – Селия тоже не сдержала улыбки.
Адам буквально светился, а с новой стрижкой помолодел лет на пять. Красавец. Может, в том и скрыта причина постоянных нападок Дэвида? Зависть? Странно – чему, казалось бы, завидовать? Дэвид и сам на редкость привлекателен. Хотя, конечно, на пятнадцать лет старше. Все знают, особенно женщины, что даже сорок – уже не тридцать, а Дэвиду скоро пятьдесят. Не тот возраст, чтобы сорваться в Париж и жить там на перекладных, прыгая, как блоха, с квартиры на квартиру. Дэвид всегда был неравнодушен к женщинам, и для него наверняка мучительно сознавать, что стареет. Хотя женщины по-прежнему летят к нему, как бабочки на свет. Что-то в нем есть невероятно притягательное – повадка, взгляд… трудно определить. Но сам-то он наверняка обеспокоен возрастом.
Ей почему-то стало жаль Дэвида. Адаму легко – богатые родители, куча денег. Классовые привилегии. Сам-то он наверняка не замечает, но со стороны сразу видно, а иначе откуда эта непринужденность, беззаботный, открытый взгляд? Все, чего Дэвид лишен напрочь. Сделал себя сам с нуля.
– И как там Париж? – спросила Селия.
Адам почему-то засмеялся и стал окончательно похож на развеселившегося мальчишку в своем размера на два больше, чем нужно, худи.
– Магия и очарование. Изо всех сил старается оправдать свою репутацию.
– Хватит… Официально декларирую черную зависть.
– А ты не была в Париже?
– Не только в Париже. Вообще в Европе.
– Серьезно? Бросай все и приезжай.
