Мощные каменные стены, крепкие, окованные железом двери, когда-то подвешенные на обычные петли, а теперь намертво вмурованные в кладку металлическими штырями толщиной в руку, затхлый воздух, в котором витал запах сырости — обычный человек имел все шансы задохнуться здесь, однако вынужденные «постояльцы» здешних казематов в кислороде не нуждались. Фон Кролок не думал, что однажды ему придется возвращаться в это место, с которым его не связывали хоть сколько-нибудь теплые воспоминания. Как не думал и о том, что на четвертом столетии существования повторит собственную «глупость», не просто обратив еще одного человека в себе подобного, но и позволив этому человеку стать третьим в округе «неспящим». Совсем недавно он был уверен, что Герберта с его неуемной прытью даже более чем достаточно, чтобы удовлетворить его потребность в компании.
Граф прижал ладонь к чуть влажной, шероховатой каменной кладке, прислушиваясь к происходящему за стеной. Дезориентированная внезапным, еще не вошедшим у нее в привычку перемещением сквозь пространство вампирша некоторое время вела себя тихо, очевидно, собираясь с силами, а затем на дверь один за другим обрушилось несколько мощных ударов, сопровождаемых глухим, яростным рычанием. Женщина металась по комнате, то и дело ударяясь о стены, и фон Кролок точно знал, что сейчас она, ослепленная жаждой, абсолютно не чувствует боли от ломающихся и почти мгновенно срастающихся заново костей.
— Скажи, я тоже вел себя настолько ужасно, когда ты запирал меня здесь? — голос Герберта, прозвучавший прямо за плечом, вырвал графа из задумчивости. Виконт с нарочитой опаской покосился на слегка вибрирующие в пазах монументальные двери и зябко передернулся.
— В сущности, да, — покачал головой граф и, тоже посмотрев на дверь, добавил: — Все потерявшие над собой контроль немертвые ведут себя подобным образом, если попытаться сдерживать их насильно. Путь этот весьма опасен, поскольку порог воли строго индивидуален, как и порог силы. Ты был гораздо выносливее, чем те, кого я пытался обратить до тебя, а она — сильнее тебя. Думаю, во многом дело в образе жизни, который она вела, и в крепости заложенных в ней моральных установок. У тебя никогда не было настоящей внутренней причины сдерживать свои порывы по отношению к смертным, так что сковывали тебя в основном лишь условия нашей сделки. И эти стены. В то время как фрау Дарэм внешних условий требуется гораздо меньше, поскольку она приучена защищать людей, а не убивать их.
— А ты сам когда-нибудь… — Герберт сделал неопределенный витиеватый жест рукой, но фон Кролок прекрасно понял, о чем хочет спросить его наследник.
Граф всегда спокойно делился с сыном подробностями своего посмертного существования, полагая, что его опыт может быть полезен — жесткое «табу» в их беседах лежало только на том отрезке времени, когда фон Кролок еще был жив — так что в ответе отца виконт не сомневался.
— Да, — откликнулся граф. — У меня не было того, что есть у вас с Нази — чужого опыта. Так что нащупывать свой порог мне приходилось методом проб и ошибок. Потребовалось более двух десятков человек, прежде чем я сумел остановиться, потому что держать меня тоже было некому. И, поверь, это отнюдь не то состояние, которое хочется повторять, что является лучшим из возможных мотивов навсегда усвоить урок и питать поменьше иллюзий относительно своего всесилия.
— Так ты поэтому позволил ей довести себя до срыва?! — осененный внезапной догадкой, воскликнул Герберт и, поскольку, на этот вопрос граф не счел нужным отвечать, заметил: — А я-то гадаю, почему ты смотришь, как она себя изводит, и ровным счетом ничего не делаешь! Пока она жива была, ты над ней трясся, как Гарпагон над своим золотом (1), а тут такое потрясающее равнодушие!
Граф в ответ только скептически хмыкнул, привычно пропустив мимо ушей очередную шпильку. Тема «влюбленности» старшего фон Кролока дала в руки Герберта воистину неиссякаемый, по его собственному мнению, источник для разного рода шуток, однако граф, давно привыкший к сомнительному остроумию своего наследника, на провокации поддаваться категорически не желал, сохраняя спартанское спокойствие. Так что основным полем для гербертовых интеллектуальных игрищ являлось терпение куда менее опытной, а заодно куда более раздражительной Дарэм.
