Тундра, тундра, безлесая, холмистая равнина, лебяжья родина. Когда-то, после страшной голодухи, жизнь в этих местах мне казалась раем небесным. Еще бы не жить, когда на каждый рубль сданной пушнины падает по двести граммов белой муки, а мы дома солому толкли в ступах да, перемешав с картохой пополам, колобки печь учились. Гонюхи, желтые корешки дикого растения, растущего в остожьях, за лакомство считали. А здесь на тот же рубль еще чай, сахар, дробь, порох… Шкурка-то около пятисот рубликов обходится, порой за шестьсот переваливает. Рассказывая, я, конечно, имею в виду старые деньги. Но и теперь, когда с тех тяжелых времен прошло много лет, чем же ты притягиваешь меня к себе? Ни в чем не зная нужды, я по-прежнему живу как кочевник, которому трудно перейти на оседлость, и радуюсь каждой встрече с тобой, будь то Воркута или Варандэй, Лабытнанги или Никитцы, а то и просто чум или избушка охотника. Видно, так устроен человек, что земля, вскормившая его, с каждым годом становится ему дороже. Нет-нет да и скажет кто-нибудь: «Тебе что, Жиганов, ты же у нас самоед». Не обижаюсь. Даже горжусь, что по всем признакам в моих жилах течет кровь и ненцев и поморов, может быть, потомков тех новгородских ушкуйников, о которых и теперь живы предания по всему Северу. Не в родословной разбираться нам, а жить так, чтобы не оскудел наш край, передать его потомкам, как еще далеко не раскрытый клад, богатств которого на всех хватит…
Жизнь на перевалке шла своим чередом, и в городе тоже дел хватало. На базе закрытой угольной шахты разместили управление. Буровики жили в общежитиях, мест не хватало, и всеми силами приходилось торопить строителей. Работы на пятиэтажном здании заканчивались.
— А неплохо будет, — думал Сибирцев, — Дом буровиков — напротив Дома шахтера. Смычка! Они тоже не сразу освоились. Ведь уже полвека прошло, но и теперь неизвестно, где в начале двадцатых были взяты пробы коксующегося угля. Пласты, разрабатываемые все эти годы, содержат лишь бурый уголь, а он становится ненужным. Даже пароходство начинает отказываться: суда на дизельное топливо перешли.
Не получится ли с городом так же, как с Адьзва-Вомом? Еще в начале тридцатых имя поселка гремело по Северу. Там была основная пристань, откуда пароходы с баржами по большой воде поднимались в верховья рек, но стоило проложить железную дорогу, как надобность в трудных речных переходах отпала. Даже о первом рейсе «Социализма» с первым углем, добытым в недрах Заполярья, стали забывать люди. А как шел тогда «Социализм» по рекам — развевались на ветру алые полотнища плакатов, возникали стихийные митинги. Один рейс заменил для морского пароходства подачу трех эшелонов с углем из Донбасса. Дорога прошла мимо поселка, и он вскоре опустел, чтобы снова воскреснуть в конце пятидесятых, опять же как перевалочная база. Надолго ли? Шахтерская слава тоже перекочевала к северу, к недавно открытому коксу. Потому с такой надеждой смотрят жители этого города на геологов. Любят они свой небольшой городок, жаль покидать родные места, но объединение шахт, комплексная механизация — все ведет к тому, что многим придется на новом месте осваиваться.
«Саук-1» и «Саук-2» порадовали поисковиков. Подсчеты запасов еще не закончены, но картина ясна. А открытие промышленной нефти и газа — это и строительство новых железнодорожных веток, и новые поселки и, конечно, новые заботы, ведь чем дальше забираешься на север, тем трудней.
Облетев буровые, начальник экспедиции задумался о снабжении рабочих продуктами и вызвал к себе заместителя.
— Растет коллектив. Сможем ли вертолетами полностью обеспечить? Не будут люди сидеть без хлеба, мяса? Надо бы бригаду рыбаков создать, озер-то в тундре много. Пошли начальника орса, Сергеич, пусть развертывает. Нечего время терять. Транспорт наш, люди — местные. Старшим Петрович станет. Он, кажется, не прочь, хотя прямо с ним я об этом не говорил. Такой же непоседа, как мы с тобой. И на озера у Грешной давно метит.
