— Тяжелая для них весна пала, — рассказывал мне Иван. — Приезжал свояк недавно, говорил, будто в совхозе комбината сотен оленей не досчитаются осенью. Многие гибли от бескормицы, другие отстали в пути, в лесах бродят — эти к осени нагуляют жирку, вернутся в стада, если «дикари» в свой гарем не загонят важенок. Гололед. Кто и чем не помогает олешкам, а проку мало. Наш олень такой — из рук человека еду не берет, ему подножный корм подавай, будь он даже в несколько раз хуже, чем душистое сено, мягкий хлеб или комбикорм. Вот ведь какое дело-то.
Все же до летних пастбищ бригады с грехом пополам добрались. Хозяйство крепкое, года два-три — и восполнят потери. Держаться надо. Шахтеру лишний кусок мяса никогда не помешает. Ты абурдать-то не научился? Мороженая оленина в городе фирменным блюдом стала. Сыновья приезжают, посмеиваются, мол, что ты, отец, нас фирменным блюдом не угощаешь, или не тундровик.
Сам Иван рано остался без отца и матери. Младшие в детских домах воспитывались. Разъехались после по разным сторонам и не соберешь. А он прирос к этой земле, да так оно и было — всем Мартюшевым одинаково близки три языка: коми, русский, ненецкий, на всех свободно говорят. Потому и свой человек Иван Мартюшев по всей тундре, потому и переходил часто из рыбаков в оленеводы, из оленеводов в кадровые охотники и обратно, пока не накопилось в доме ребятни и не осела семья в Адзьва-Воме. Теперь тоже выросли все, посвободней стало, и для себя пожить можно. А жить для себя в понятий Петровича — это не отказывать себе в желаниях тряхнуть стариной, как он любит повторять, молодым фору дать, чтоб носа не задирали.
Голая, холмистая равнина, покрытая местами чахлым кустарником, похожим с воздуха на паутинку, простиралась под нами. Вертолет подкидывало, мотало из стороны в сторону — давала знать о себе тяжелая подвязка. Где-то впереди лежала береговая черта, где-то справа, за горизонтом пролегала через тундру узкая железнодорожная колея на Воркуту, с веткой на Лабытнанги, как стрела указывающей путь на Урал.
— От Воркуты на Восток тоже дорогу строили. Бывал я там, — показывая рукой в сторону солнца, сказал Иван. — Сильные люди строили, да кому-то показалось в свое время: не нужна. Забросили. Размывают полотно ручьи да ветер. Теперь небось понадобится. Вон какие дела заварились. БАМ, как понимаю, только начало, восточное колено дороги, какой свет не видывал. Мы, стало быть, — западное, но когда еще очередь дойдет, на «ура» тут не возьмешь. Вначале тюменцы к нам придут, а отсюда на Индигу путь проляжет. Там уже, по слухам, морской порт закладывают. Давно о нем говорят.
С ним нельзя было не согласиться. Больше полвека назад имелся уже проект связать железной дорогой воедино весь север, да не под силу оказалось. Теперь к тому идет. В будущем одна ветка — за Урал, другая от нас через Шапкино на Индигу, или Малую землю, как называют тамошние тундры. Миром взяться — все под силу.
— В Усинске не бывал? — спросил я Мартюшева.
— Рядом жить да не видеть, — усмехнулся он. — Коммуна. Интернационал.
— Да, кого-кого там ни встретишь. Только вот наша тундра, наверно, скоро не той будет.
— Жизнь по кругу идет. Значит, так надо. Себя коснусь — на рыбалку еду — бочку, а то и две бензина беру, два «Вихря», а раньше веслами да бечевой обходились. К тому возврата нет. Бензин иметь хотим — нефть нужна. На нас, выходит, экспедиции работают.
— В общем-то так, что бы ни делалось, — для нас, но жаль как-то тундры.
— Жалей не жалей, вперед смотреть надо. Тундру бы только на поругание не отдать, не оскорбить ненароком, и тогда она в нас хозяев признает, послушной станет, как верная жена, хотя заскоки у нее и тогда будут, у кого их не бывает, свои сундуки раскроет, а в них еще никто не знает, что хранится. Это не моя Мария. У той все просто: одежонка на выход, подарки детям, приданое дочерям, а на дне и для меня найдется подарочек по случаю благополучного возвращения с больших заработков. Всякое бывало. Иной раз эти заработки и боком обходятся.
Мы рассмеялись, представив, как при встрече Прокофьевна роется в сундуке, отыскивая для нас завернутую в старинный шелк или кашемир заветную «четушку».
