Я пробовал поговорить с майором о том, чтобы меня перевели куда-нибудь на аэродром, но ничего не вышло.
— Придет время, буду рекомендовать тебя в стрелки-радисты, а теперь ты здесь больше нужен, — ответил он.
Когда же придет это время, если служба на вторую половину перевалила?
Самохин по вечерам заходил в кубрики. Мы любили слушать его рассказы об истории части.
— Во время блокады Ленинграда мы были в кольце. Бои шли в окрестностях города. Мы держались. Не только силой знаменитых фортов, но и силой курсантов. Сколько раз доводилось отбивать атаки озверелых гитлеровцев, когда те пытались разбомбить единственный аэродром. Гидросамолеты уходили из-под огня. И захватить озеро в свои руки они не смогли. Не скажу, что наши «У-2» были скоростными, но дело свое делали. В те дни они были и за разведчиков, и за ночных бомбардировщиков.
И снова ребята разъезжались по аэродромам, а я так и оставался в полку связи, я, который еще до службы имел второй класс радиста. В часть прибывало молодое пополнение, которое смотрело на нас как на настоящих моряков. Теперь уже я говорил: «Ты знаешь, в какой части службу начинаешь? Нет? Так вот послушай…»
Лето для нас беспокойное время. В эти дни вспоминаешь дом с какой-то особенной грустью в сердце, помнишь постоянно, что ты на границе, что не просто сидишь за приемником или ведешь передачу, не просто крутишь ручку верньера, а обслуживаешь авиацию, те самые самолеты, что оставляют в небе белый след.
В радиобюро тишина. Телефоны плотно облегают головы радистов. Они, эти телефоны, отключают нас от мира на все время вахты, на долгие четыре часа. Тишина, а совсем неподалеку от нас, за городом, небо гудит от заведенных моторов, и земля сотрясается, когда идут на очередное задание бомбардировщики и торпедоносцы. Видел я эти машины, совсем не похожие на те, что стояли на аэродроме, где когда-то начинал работать. Там были знаменитые, уже пенсионного возраста «ПО-2», которые перебрасывали пассажиров и груз из деревень, развозили почту, патрулировали леса.
Многому, как начальник станции, я был обязан Хлипитько. Он умел за все браться вроде бы не спеша, но все спорилось в руках, все проворачивалось гораздо быстрее, чем у меня или Скоробогатова. Когда станция была уже развернута, Хлипитько еще раз проверял настройку, частоту тона, позывные корреспондентов. На него можно было положиться в любое время, в любой час.
И в этот раз, где-то около двух ночи неподалеку от части мы развернули станцию в густом лесу, укрылись там, наладили связь. Рядом с лесом был хутор, вокруг которого раскинулся сад, и каким-то путем хозяин его приметил гостей, принес нам яблок. Мы не отказывались, хотя это и не положено по уставу — заводить знакомство с чужими людьми. Ведь наши антенны все равно никуда не спрячешь, сразу видно, кто тут расположился.
Все шло как было задумано высшим начальством. Где-то над морем торпедоносцы разыскивали «караван вражеских судов с конвоем», мы были связующим звеном летчиков со штабом морской авиации. Время от времени «воздух» давал краткие, в несколько кодированных знаков сообщения о результатах разведки. «Караван» был обнаружен под утро, он шел к нашим берегам, прикрываясь тенью крутых берегов. Его охранял «усиленный конвой». Но торпеды все же «накрыли цель».
Зато у нас, уже после того, как был дан отбой, случилось ЧП, и в нем был виноват я. Проступок тяжкий, и нельзя не вспомнить, хотя кару я понес легкую. Большего заслуживал.
На курсах авиарадистов учил меня Пустошный, человек на Севере известный, ас эфира. Начиная передачу, он обычно посылал в эфир сигнал, какого ни в одном коде не найдешь, свой опознавательный — мелодию любимой песни «Штурмовать далеко море». Выбивал он ее артистически, и радисты-северяне утверждали, что не каждый музыкант так владеет скрипкой, как он обычным телеграфным ключом. Подражая ему, я выбрал себе «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер».
Тренируясь в классе, любил повторять эту мелодию, радовался, что рука послушна, вспоминал темноту полярной ночи, разрываемую лишь вспышками сияний, Яшу, Проню, Аннушку, и хотелось встретиться с ними, но они были далеко-далеко, в другом краю.
Несколько раз, в свободное от учений время, я настраивался на знакомые волны, надеясь найти там своих. «Хотя бы услышать!» — думалось.
И в это злополучное утро после отбоя тревоги я несколько минут постранствовал по эфиру. И вдруг ясно услышал: «Штурмовать далеко море». Три раза.
«Он. Пустошный!»
И я забыл про все, забыл, где нахожусь: тут же перестроил станцию на эту волну, дал ключом: «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер». Три раза. Ответа не последовало. Позывных земляка я больше не слышал, только понял, что он где-то на крупной метеостанции, если в такое время «вылезает» в эфир.
«Куда ж его занесло?»
