Сквозь ненавистный теперь праздничный свитер, купленный на первую получку в Варандэе, я чувствую тепло ее тонкой руки. Взгляд Нины для меня, как солнечный луч зимней тундре. Никто в жизни еще не смотрел так ласково. Мать и то по-другому: жалостливо. А чего мужика жалеть? Вред один.
Нина берет меня за руку.
— Пойдем. Нас ждут. Да, — добавляет она, — галстук-то сними. Его, Володя, на свитере не носят. Белую рубашку тебе надо купить. Вместе на складе посмотрим. Пойдет тебе.
«А я-то старался, деньги копил, тратил, думал — так и надо, похвалят, мол. Не все начальству галстуки носить, и нам пора… Вот тебе и нам! Вот тебе и пора! В тюнях[2] тебе ходить, а не при галстуке».
— Ты сколько учился? — неожиданно спрашивает Нина.
— Пять… Шестой — коридор…
— А стихи давно пишешь?
— Не получаются…
— Было бы желание. Хочешь, я помогу за семилетку сдать?
Мне многого хотелось: и знаменитым охотником стать, чтобы во всех газетах портреты печатали на первой странице, и радистом, как Яша, только не на земле, а на самолете, что в Арктику летают, и книгу написать, да такую, чтобы люди, читая плакали. А за что ни брался — все не так, как у добрых людей.
— Я еще книгу напишу.
— Книгу?
— А что?
— Напишешь. Пойдем. Нас ждут.
В ту весну Яша выучил меня на радиста. Я взялся за учебники. Нина к осени уехала в институт. Яшу зачем-то вызвали в управление, и он не вернулся на станцию. Сергей Михайлович неожиданно заболел, пришлось вызывать санитарный самолет, чтобы вывезти его в город. Из начальства, как называл нас старый Ванюта, остался лишь я. Ключи от пустого склада, от ларька, радиостанции — все было в моем распоряжении, хотя сдачи и приема дел не производили. На совесть понадеялись, расписываясь под актом.
Начальственным оком я озирал полупустой поселок, тревожился, что будем делать с приходом бота, который привезет годовой запас продуктов и снаряжения.
— Пришлют начальство, — говорил Ванюта, — а ты голову выше держи да в потолок поплевывай. Зарплата тебе идет? Идет! Двойная! Чего еще надо? Когда нужно будет бумажку подписать — сумеешь.
Вскоре на самолете прилетел новый заведующий. При нем меня оформили уже не крутильщиком, а радистом. Прокопий снова начал посмеиваться:
— Что, уехала? А ты крутился, как песец перед привадой…
Ну и что, что уехала? Что? Все равно я ее отныне не доктором, а Ниной звать буду. Просто Ниной. Сама так велела. И поцеловала на прощанье…
Который день я не отхожу от приемника, который день машу рукой Аннушке: крути… Монотонно гудит ручной генератор. Моя помощница нет-нет и смахнет с надбровий крупные, как горошины, капли пота. В ее черных, как смородина, глазах вопрос: где он? Вызываю Коротайку, Хорейвер, пробую настроиться на Воркуту. Слышимость пять баллов. Лучше желать некуда. Но молчит Проня. Снова набиваю трубку — подарок Яши, — раскуриваю, делаю несколько глубоких затяжек и машу рукой, крути.
Где Проня? Что с ним?
А за окном капель, солнце, гуси гогочут, пролетая над скалами Зеленого мыса.
Весна!.. Где ж Проня?
Впервые он появился у нас еще при Яше, в начале зимы, когда оленьи стада уже откочевывали к югу, поближе к лесам, где проводят зиму. Никто не ждал этого гостя. Помню, сидим мы в комнате, разговариваем. Слышим, собаки залаяли.
Суматошный визг. Рычание. Чей-то голос, разгоняющий наших псов. Ездовые собаки, как правило, злы, но трусливы, чуть силу покажи, припугни как следует — в разные стороны.
Скрипнула дверь на крыльце. Незнакомец вошел, склонился к печке, очищая деревянной лопаткой пимы.
— Здравствуйте! — сказал он, сбросив малицу, встряхнув ее и посматривая, куда бы положить.
Это был молодой узколицый парень лет двадцати-двадцати трех. С первого взгляда возраст исконных северян трудно определить: в молодости они кажутся старше, с годами не стареют.
— Откуда? — спросили мы. — Садись, гостем будешь.
— Ижемский. В оленях ходил. Понравилось у вас. Хочу песца промышлять. Примете кадром? — Он сел за стол, подвинул к себе стакан с чаем, попросил налить погуще, как будто не в первый раз встретились, а всю жизнь вместе провели.
Зеленый мыс — веселое место. Склоны хребтов, спускающихся к морю, покрыты высоким, густым ёрником, как зарослями тальника берега речек средней полосы. Там держатся несметные табуны куропаток, заяц-беляк, который вдвое крупней лесного, песец, устья речек богаты рыбой, полыньи в море — нерпой. Что еще нужно людям, жизнь которых с детства связана с пушным промыслом и рыбной ловлей. Одно плохо, почта поступает к нам лишь со случайной оказией: сократили должность каюра. Нет, нет, а потом получим мешками, начинаем читать газеты за много дней. Иногда оленеводы заглянут, хотя они к половине зимы далеко от Зеленого мыса стоят.
Приезжают чаще всего ночью. Одинцова нас выручает. Продавец. Она, как и Нина, поздней осенью прилетела. Как радисты передавали, Сергей Михайлович там сагитировал. Скучно, мол, ребятам. Одна девушка — и то веселее. Правда это или нет, трудно судить. Радисты — они пересмешники, почище Прокопия. Загибают, не краснея, чтобы удовольствие друг другу доставить.
