Обидели его недавно и где — в правлении колхоза. При всем народе чуть ли не тунеядцем объявили. Не было такого и не будет, чтоб Федор на чужой шее сидел. Нрав у него не тот. А вот, поди, взбрело в чью-то еловую башку, что промысел стариковское дело, а тут мужик в самом соку по лесам шляется, управы на него не найдут. Зря обидел председатель Федора: договор с сельпо бригадир по его указке, с его согласия подписывал, выделил Хозяинова охотником, хотя он давно и не числился в артели. Не чужой он колхозу человек, хотя и живет не так, как все. Насчет легкой жизни да длинного рубля говорить не приходится. Походил бы председатель сам по лесу, потаскал бы на себе капканы, поискал бы зверя, да пожил бы с месячишко в избушке сам с собой, другое бы запел. Трудов в путики немало вложено, заботы они требуют, в упадок вот пришли, а рук и времени не хватает.
Но где понять это человеку, который в деревне без году неделя? Да и сверху на него тоже жмут: молоко, мясо подавай. На этом теперь хозяйство держится. А людей где взять? Да еще укрупнение боком обошлось. Хорошее дело, да не ко времени. Хозяйство в Спиридоновке маленькое, но держалось крепко. Летом, начиная с петрова дна, все выезжали на сенокос, а зимой в деревне управлялись женщины. После того, как отменили выходы на сплав и лесозаготовки, мужики, было, в основном переключились на пушной промысел, исконный в крае. Но вскоре колхоз перестал выделять людей на охоту, и непривычные к другой работе мужики начали потихоньку выправлять в сельсовете справки для получения паспортов, а кто и так обошелся. Большинство в тундру подались: на лов песца, на семужьи тони.
А Федор остался. С хлеба на квас семья перебивалась и все же держалась промысла, не хотелось ему бросать родные места.
Поднялся Федор, когда петух первый раз прокричал, и принялся самовар греть. Жена проснулась, да и не спала, наверно, тоже. Разве уснешь после таких новостей, что вчера соседка принесла? Присела Марина рядом с мужем, вздохнула, заговорила вполголоса, чтоб детей не потревожить.
— Послушал бы, что в деревне говорят. Все люди как люди, а ты…
— Каждое полено слушать, что за жизнь пойдет.
— Нас пожалей. Часто ли дома бываешь? В год три месяца не насобираю. Дети растут. А тут еще наговоры.
— Шла бы ты из своего ларька на ферму, лучше было бы.
— Уедем к нашим. Ты на работу устроишься. Я в магазине буду…
Федор молчал. Что жене ответишь, если в домашнем кругу он и впрямь редкий гость? Настоящий дом у него, как у отца, как у деда, бывало, — тайга. Она весь их род поила и кормила.
— Ждать скоро? — жена поняла, что уговаривать напрасно.
— Недельки через две. К Середней подамся. В избушке все есть.
В это утро Хозяинов собирался на промысел долго и, уже встав на лыжи, задержался на какую-то минуту, обняв левой рукой вздрагивающие плечи жены, как-то по-новому, ласковей, чем обычно.
— Я у тебя спросить хотела…
— После, — отмахнулся он. — Связалась с этим ларьком.
— Неспокойно на сердце. Кажется мне… — но Федор уже не слушал, подтягивая ремень на лузане.
Деревня еще спала, лишь кое-где мелькали в полузамерзших окнах огоньки, мычали в теплых хлевах коровы, спросонья тявкали собаки.
— Не стой, простынешь. Куда я потом без тебя. За ребятишками смотри, — и он исчез в морозной полумгле.
Зимний день короток. Около девяти забрезжит, к десяти рассветет, а часа через два птица с деревьев в снег повалится на ночлег. Белка — и того раньше. К полудню кончена жировка, на боковую пора, в гнездо, сделанное где-нибудь в развилке старой ели из шакши — ползучего древесного мха. Попробуй найди ее там.
Зорька выручает. За такую собаку и корову отдать не жалко. На земле далеко чует, а когда белка в гайно спрятаться вздумает — на каждую лесину глазом косит, к ветру принюхивается. Белку тоже запросто не возьмешь: с кормежки она не прямо бежит, а с дерева на дерево перескакивает, путает следы.
Мало голубых шкурок сдал в сельпо Федор этой зимой. Так можно и без штанов остаться, а не то что на сарафан жене купить. В борах совсем белки нет, какая есть — в ельниках держится. Тяжело в чернолесье брать ее. Да и холода мешают: отсиживается белка в дуплах.
И сегодня сколько отмахал, а всего две добыл. Где уж тут о премии мечтать. Как бы только на договорную сумму вытянуть, чтоб не стыдно было людям в глаза смотреть.
А водилась белка в его угодьях. В каком же это году ее особенно много было?
В начале войны. Из-за Тиманского кряжа, с древних полуразрушенных гор, как с неба, свалилась она тогда в рады — болотистые равнинные места, где и лес-то не ахти какой — редкий, все больше мелкий ельничек, ольха да травы. Недолго тут задержалась — дальше двинулась, к тундре… Говорили, не к добру это, и надо же совпасть: война летом началась.
