Бобовый Дар встрепенулся, ибо увидел все разом: и расцветшее поле, и похорошевшую лачугу, и отца с матерью, которые, живые и здоровые, хотя и слегка постаревшие, что есть силы бежали ему навстречу, горя желанием рассказать, что каждый вечер со дня его отъезда получали от него известия, и подарки, и уверения, что он скоро вернется, и все это украшало им жизнь и спасало от смерти.
Бобовый Дар нежно обнял родителей, а затем взял их за руки и повел в свой дворец. Чем ближе они к нему подходили, тем больше изумлялись старик со старухой, а Бобовый Дар боялся смутить их радость. Однако ж он не удержался и произнес со вздохом:
– Ах! если б вы видели Душистую Горошинку! Но она уже шесть лет как замужем!
– Замужем за тобой! – воскликнула Душистая Горошинка, открывая двустворчатые ворота. – Мой выбор был сделан еще тогда, разве ты не помнишь? Входите же, – сказала она, целуя старика и старуху, которые не могли налюбоваться на нее, ибо она тоже повзрослела на шесть лет, иначе говоря, ей стало шестнадцать. – Входите в дом вашего сына: это царство души и фантазии, где люди не стареют и не умирают.
Трудно было сообщить этим бедным людям весть более радостную.
Свадьбу сыграли со всем великолепием, какое пристало особам столь знатным, и супруги зажили вместе, являя собой совершенный образец любви, верности и счастья.
Так кончаются волшебные сказки.
Этот анекдот извлечен из бумаг Орангутанга, члена многих Академий.
–
– Нет! Тысячу раз нет! – вскричал я. – Никто не сможет сказать мне, что я избрал героем моей фантазии животное, которое презираю и ненавижу, зверя подлого и прожорливого, чье имя сделалось синонимом коварства и плутовства, – одним словом, Лиса!
– Вы ошибаетесь, – перебил меня некто, о чьем присутствии я совершенно позабыл.
Надобно сказать, что я веду уединенный образ жизни, и уединение мое нарушает лишь одно праздное существо из породы, до сих пор не описанной ни одним естествоиспытателем, существо, которое я мало утруждаю какими бы то ни было поручениями и которое в тот момент, когда начался наш разговор, пыталось притвориться занятым хоть чем-то и потому делало вид, будто наводит порядок в моей библиотеке, пребывающей, впрочем, в порядке совершенно идеальном.
Потомки, быть может, удивятся тому, что у меня имелась библиотека, однако им придется удивляться стольким вещам, что, надеюсь, моей библиотекой они займутся лишь в часы досуга, если, конечно, у них еще останется досуг.
Существо, которое меня перебило, могло бы, пожалуй, быть названо домашним гением, однако, хотя гении нынче не редкость, домашних среди них не водится, и мы, с вашего позволения, поищем для моего собеседника другое название.
– Клянусь честью, вы ошибаетесь, – повторил он.
– Как! – возмутился я. – Неужели любовь к парадоксам, в которой вас так часто упрекали, доведет вас до того, что вы станете защищать эту проклятую и бесстыдную породу? Разве вы не понимаете моего отвращения, не разделяете моей неприязни?
– Видите ли, – сказал Брелок (назовем его Брелок), опершись о стол, причем лицо его приняло наставительное выражение, которое ему очень шло, – я полагаю, что дурные репутации порой бывают так же незаслуженны, как и хорошие, и что порода, о которой мы толкуем, или, по крайней мере, один из представителей этой породы, с которым я был близко знаком, стал жертвой подобного заблуждения.
– Значит, – осведомился я, – вы исходите из вашего собственного опыта?
– Вы совершенно правы, сударь, и, если бы я не боялся растратить ваше драгоценное время, я попытался бы рассказать вам эту историю самым правдивым образом.
– Согласен; но что вы этим докажете?
– Ровно ничего.
– Тогда в добрый час. Садитесь вот в это кресло и, если я засну, слушая вас, не умолкайте, прошу вас, это может меня разбудить.
Угостившись табаком из моей табакерки, Брелок начал так:
– Вам, конечно, известно, сударь, что, несмотря на дружеские узы, связующие меня с вами, я не подчиняюсь вам, как раб, ибо это стеснило бы нас обоих, и располагаю своими часами досуга, которые употребляю на то, чтобы размышлять о самых разных предметах, вы же располагаете своими, которые употребляете на то, чтобы не размышлять ни о чем. Так вот, свои свободные часы я провожу самым разным образом. Случалось ли вам когда-нибудь ловить рыбу удочкой?
– Да, – отвечал я. – Вернее сказать, мне часто случалось усаживаться в подобающем наряде на берегу реки и просиживать там от восхода до заката. У меня была великолепная удочка в серебряной оправе, не уступающая в роскоши восточному ятагану, однако несравненно более безопасная. Увы! я провел у реки много счастливых часов и сочинил много дурных стихов, но ни разу не поймал ни одной рыбы.
