Вена - единственный в Европе город, где я живу в гостинице, и даже в каком-то смысле за этим сюда езжу: в уютно-бравурной империи Франца-Иосифа и Сисси, сладкими остатками которой здесь все до сих пор пропитано, airbnb не существовало. Останавливаюсь всегда в одном и том же, облюбованном мною отеле, уже, наверное, лет 15, сегодня на завтрак тут давали крашеные яйца - терракотовые, главного с детства цвета, будто сваренные в луковой шелухе. Привет из русского мира. Он же, впрочем, привет из мира австрийского, любого христианского, пасхи в этом году совпали, а яйца красят везде, и шелухи везде хватает. Но русского в Вене и в самом деле много. Вчера сначала ездил в Мельк, в огромный бенедектинский монастырь, библиотека которого воспета Умберто Эко в "Имени Розы", а потом на заутреню ходил в нашу венскую церковь, не в прекрасный барочный собор, переходящий в православие по воскресеньям, как это происходит в Риме с храмом дворца Дориа-Памфили, а в настоящую русскую, в самом конце 19 века построенную, при Франце-Иосифе и даже, кажется, еще живой Сисси, в модном тогда вкусе рыночной Византии. В церкви ночью было великое множество народа, очень правильная служба, отличный хор, зычные голоса батюшек прямо с картин Перова, ничего, кроме умиления не вызывающих, радостное Пасхальное единство совсем простых людей, не совсем простых и совсем не простых - как оно и положено. Русский мир, который не кровоточит, а чудесно вписывается в чужой, кремово-пенный порядок. Всех с праздником!
Христос Воскресе!
"Анна Кареновна".
Получил только что записку от приятельницы: "Шура, добрый вечер! ФБ уже в который раз сообщает мне, что вам нравится девелоперская группа "Химки" - ну или что-то в этом роде. Неужели правда? Если нет - как бы вам от этого откреститься?"
Открещиваюсь.
Дорогая девелоперская группа "Химки"! Ты мне ничуть не нравишься. Я не имею о тебе ни малейшего представления, даже имени такого не слышал. Не пройти ли тебе нах или в жопу, если там почему-то милее? Я за вариативность любого выбора, не надо меня ни с кем связывать.
Сегодня "Последний адрес" установит в Питере табличку Юрию Юркуну на Рылеева, 17/19 – дело хорошее, даже очень. Из этого дома, где он больше двадцати лет жил, его забрали в феврале 1938-го, а в сентябре того же года уничтожили. Обыкновенная история. Но сам Юркун – необыкновенный, литератор и художник, красавец и любовник, герой стихов и дневников великого поэта Михаила Кузмина, его многолетний спутник, воспетый писателями, додуманный читателями, человек-миф, исключительный par excellence. Правда, таблички "Последнего адреса" не об этом – они о терроре, не знавшем никаких исключений, о бессчетном множестве замученных, среди которых оказался и Юркун. Четыре даты – когда родился, когда арестовали, когда расстреляли, когда реабилитировали – привычные, стандартные, как у людей, вот вам и весь Юркун, ставший бессчетным множеством, тем, что остается от исключительности. Русский мир – а кто же еще? - стирает ее в пыль, к законной радости современников и потомков. Прочитал у автора, называющего себя атомным православным, про "скандальный код ахматовской «Поэмы без героя» с Кузминым, Судейкиной и всей этой грязью". Это он так промокнул свой одышливый похотливый рот кружевной слободской салфеткой.
Нам архангелы пропели:
Нас давно на небе ждут,
Ровно через две недели
Начинаем Страшный суд.
На суд, на суд,
Архангелы зовут,
На суд, на суд
Нас ангелы зовут,
На суд, на суд,
На самый страшный суд,
На самый страшный суд.
Две недели пролетели,
Наступил последний день,
Снова ангелы запели,
Было небо - стала темь.
На суд, на суд
Архангелы зовут
На суд, на суд
Нас ангелы зовут,
На суд, на суд
Торопится народ,
А мы наоборот.
Михаил гремит тромбоном,
Гавриил трубит трубой,
Рафаил за саксофоном,
Уриил дудит в гобой.
На суд, на суд
Картавые идут,
На суд, на суд
Плюгавые идут,
На суд, на суд
Слюнявые идут,
Сопливые бегут.
Ну-ка грянь жезлом железным
Да по глиняным по лбам,
По красивым, по облезлым,
По повапленным гробам.
На суд, на суд
Покойники идут,
На суд, на суд
Полковники идут,
За ними под-
Полковники идут,
Хреновину несут.
В Вавилоне треснет башня,
Небеса стоят верх дном,
Все дрожат, а нам не страшно,
Пусть смолой горит Содом.
А нас, а нас
Давно на небе ждут,
Пускай еще
Немного подождут,
Пускай сперва
Гоморру подожгут
А нам протянут жгут.
Мы невинные младенцы -
Двенадцать тысяч дюжин душ,
Чистой истины владельцы -
Мы всю жизнь мололи чушь.
А нас, а нас
Не тронут в этот час,
А нас, а нас
Сперва посадят в таз,
Потом слегка водою обольют -
Вот весь наш Страшный суд.
1965
Двенадцать тысяч дюжин душ. "И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысяч".
Царствие ему Небесное.
